Как пишется слово древнерусская литература

древнерусская литература

Смотреть что такое «древнерусская литература» в других словарях:

Древнерусская литература — Древнерусская литература: Древнерусская литература X XI веков Древнерусская литература XII века Древнерусская литература XIII века Древнерусская литература XIV века Древнерусская литература XV века Русская литература (раздел древнерусская… … Википедия

Древнерусская литература X—XI веков — У этого термина существуют и другие значения, см. Древнерусская литература. Содержание 1 Письменность, фольклор и литература X века 2 Литература XI века … Википедия

Древнерусская литература XV века — У этого термина существуют и другие значения, см. Древнерусская литература. Содержание 1 Оригинальные произведения 1.1 1400 е годы 1.2 1410 е годы … Википедия

Древнерусская литература XIV века — У этого термина существуют и другие значения, см. Древнерусская литература. Содержание 1 Оригинальные произведения 1.1 Первая четверть XIV века … Википедия

Древнерусская литература XIII века — У этого термина существуют и другие значения, см. Древнерусская литература. Содержание 1 Оригинальные произведения 2 Переводные произведения … Википедия

Древнерусская литература XII века — У этого термина существуют и другие значения, см. Древнерусская литература. Содержание 1 Оригинальные произведения 2 Переводные произведения … Википедия

Древнерусская литература X–XI веков — Содержание 1 Письменность, фольклор и литература X века 2 Литература XI века 3 Переводные памятники XI века … Википедия

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА. Древнерусская литература — Древнерусская литература (конец X—XVII вв.), как и другие средневековые литературы, не выделялась из совокупности остальных памятников письменности, носившей преимущественно «прикладной» — деловой и познавательный характер: церковно… … Литературный энциклопедический словарь

ЛИТЕРАТУРА — (фр. litterature, от littera буква). Словесность, письменность, совокупность письменных и устных памятников слова, принадлежащих известному народу. Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А.Н., 1910. ЛИТЕРАТУРА вообще… … Словарь иностранных слов русского языка

ЛИТЕРАТУРА — ЛИТЕРАТУРА, литературы, жен. (лат. litteratura). 1. Вся совокупность письменных и печатных произведений того или другого народа, эпохи или всего человечества в целом; письменность, в отличие от устной словесности. Древнерусская литература. 2.… … Толковый словарь Ушакова

Источник

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА. Древнерусская литература

Целый ряд особенностей сближает древнерусские произведения с памятниками фольклора. По большей части литературного произведения X—XVII вв. не имели устойчивого, авторского текста. Авторское начало приглушено, литература была в основном анонимна; произведения переписывались в течение нескольких столетий и претерпевали изменения в соответствии с новыми социально-политическими, эстетическими и другими потребностями. Как в фольклоре, в древнерусской литературе важную роль играли общие места. Эффект неожиданности не ценился в средние века; читатель искал в литературе привычные для него этикетные описания этикетных ситуаций (см. также Этикет литературный). Но почти в каждом памятнике имеются отступления от этикетности, в которых автор выражал свое непосредственное отношение к тому, о чем он писал. Подобно фольклорным произведениям, сочинения древнерусских авторов предназначались в первую очередь для чтения вслух, отсюда в значительной мере учительный характер древнерусской письменности. Связь с устным народным творчеством (см. Русский фольклор) проявляется и в иерархии жанров, и в особенностях стиля.

Древнерусская литература была целиком рукописной (сначала на пергамене, позднее на бумаге); книгопечатание мало изменило характер распространения литературных произведений, т. к. преимущественно удовлетворяло спрос на богослужебные книги. Большая часть памятников литературы Древней Руси дошла в составе разнообразных сборников; одни из них были относительно устойчивого состава («Златоструй», «Измарагд»), состав других определялся заказчиком или переписчиком.

Периодизация древнерусской литературы в целом соответствует исторической. Возникновение литературы было связано с образованием древнерусского феодального государства с центром в Киеве (литература Киевской Руси — общий источник русской, украинской и белорусской литератур). Определяющее значение в ее судьбе имело принятие христианства (около 988); новые потребности христианского государства — строительство и роспись храмов, отправление богослужения — обусловили приобщение Древней Руси к высокоразвитым византийской и болгарской культурам. Переведенные с греческого и болгарские тексты, несомненно, проникали на Русь уже в конце X в., которым и датируется появление древнерусской письменности. При дворе князя Ярослава Мудрого (1019 — 1054) ведется активная работа по переводу греческих памятников и переписке рукописей. Благодаря близости старославянского (древнеболгарского) и древнерусского языков переводы греческих текстов (см. Византийская литература) составляли общий литературный фонд южных и восточных славян. В этот фонд входили отдельные библейские (см. Библия) и богослужебные книги, сочинения отцов церкви (см. Патристика), жития святых, апокрифы, естественнонаучные сочинения («Физиолог»), исторические и историко-беллетристические памятники [византийские хроники, «Палея историческая» (см. Палея), «Александрия», «Девгениево деяние»], сборники притч и изречений (повесть о «Варлааме и Иоасафе», «Пчела»). Хорошо были известны в Древней Руси собственно болгарские произведения («Шестоднев» Иоанна Экзарха). В период княжения Ярослава Мудрого появляются оригинальные памятники древнерусской литературы — летопись (как особый жанр) и «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона (проповедь публицистического характера о взаимоотношении Ветхого и Нового заветов, о превосходстве христианства над иудаизмом, о «великом и дивном» крещении Руси и ее величии среди других народов).

В XI — начале XII вв. литература достигает небывалого расцвета. «Повесть временных лет» (около 1113), древнейшая дошедшая до нас летопись, рассказывала о возникновении и становлении русского государства. Создаются первые русские жития (составленные Нестором «Чтение» о князьях-святых Борисе и Глебе и «Житие Феодосия Печерского» — одного из основателей Киево-Печерского монастыря и писателя-проповедника) и первый памятник паломнической литературы — своего рода путеводитель по святым местам — «Хождение Даниила игумена» (см. Хождение), автор которого ощущал себя в Палестине посланцем всех русских земель. Заботой о судьбах русского государства и глубокой человечностью («братолюбием» в отношении и к «равным», и к «меньшим», в т. ч. к смердам) проникнуто «Поучение» (1117) князя Владимира Мономаха, включавшее также первую на Руси автобиографию.

В XII — начале XIII вв. усиливается процесс феодального дробления Руси; однако литература не теряет своего общерусского религиозного и политического значения. Высокого литературного совершенства, включая свободное владение всем богатством античной и византийской риторики, достигло ораторское искусство (см. Ораторская проза) в сочинениях Климента Смолятича и особенно Кирилла Туровского (напр., в «Слове на новую неделю по Пасхе», где духовное обновление человечества в связи с возникновением христианства сопоставляется с весенним возрождением природы). В XIII в. появляется первый оригинальный русский патерик — Киево-Печерский патерик. Вершиной словесного искусства Киевской Руси является «Слово о полку Игореве» (кон. XII в.) — страстный призыв к единению русских князей перед лицом половецкой опасности. «Слово » одновременно эпическое и лирическое произведение; оно сочетает христианские представления и религиозного воззрения народа, а в его стиле сливаются традиции письменного и устного творчества, фольклорных слав и плачей; многие черты вводят его в круг великих эпических памятников христианского средневековья («Песнь о Роланде», «Песнь о моем Сиде» и др.).

Монголо-татарское нашествие 1237 — 1241 и вторжение немецких рыцарей на Северо-Западе поставили Древнюю Русь на грань гибели. Литература XIII в. характеризуется трагическим пафосом и подъемом национально-патриотических настроений. Об ожесточенных сражениях с захватчиками и страшном опустошении Русской земли рассказывают летописные повести о битве на Калке в 1223 и нашествии Батыя 1237 — 1241 (см. Воинская повесть и Летописи), проповеди Серапиона Владимирского, осознавшего трагедию Руси как «гнев Божий» за грехи — феодальные распри князей и народные суеверия. Лирическим плачем о былом величии Руси является «Слово о погибели Русской земли» (до 1246). Память о нашествии на Русь сохранилась и в произведениях более позднего времени («Повесть о разорении Рязани Батыем», XIV в.; Китежская легенда). В условиях национального бедствия злободневной стала идея сильной княжеской власти; она звучит в «Слове о погибели » и стоит в центре «Моления Даниила Заточника», с характерными для него чертами скоморошьего балагурства. Образ идеального князя, мудрого политика и мужественного полководца предстает в «Житии Александра Невского» (1263 — 1280).

Литература XIV — середины XV вв. отражает постепенное возрождение Руси в муках междоусобных распрей и тяжелой борьбы с Ордой, объединение русских княжеств вокруг Москвы и образование русской народности. Одновременно в ней повышается внимание к внутреннему, душевно-эмоциональному состоянию отдельного человека. В этот период творят гениальные художники Древней Руси Феофан Грек (ок. 1340 — после 1405) и Андрей Рублев (ок. 1360—1370 — ок. 1430). В 1380 произошла Куликовская битва, положившая начало освобождению от монголо-ордынского ига и вызвавшая подъем национального самосознания; она нашла широкий отклик в литературе, особенно в воинских повестях: в «Задонщине», где похвала победе Дмитрия Донского переплетается с плачем по погибшим воинам, и «Сказании о Мамаевом побоище», наполненном героикой и сюжетно-увлекательном; в повестях куликовского цикла наметилось сближение народно-эпического и церковно-книжного стилей. В 1320‑х гг. с переездом митрополита Петра из Владимира Москва становится церковным центром всех русских земель и тогда же в ней зарождается общерусское летописание; в Троицкой летописи сохранился первый общерусский свод 1408 (1409), составленный по инициативе митрополита Киприана. Развивается жанр легендарно-исторических сказаний: цикл сказаний об архиепископе Иоанне Новгородском (в т. ч. «Сказание о битве новгородцев с суздальцами»), сочетавший житийные чудеса с документальной обстоятельностью рассказа, «Повесть о Темир-Аксаке», «Повесть о Меркурии Смоленском». На XIV—XV вв. приходится второе южнославянское влияние, вызванное укреплением культурных связей с Византией и притоком порабощаемого турками православного населения с Балканского п-ова. Активизируется переводческая деятельность; возникает особый экспрессивно-эмоциональный стиль (стиль «плетения словес» с ярко выраженной орнаментальностыо, словесно-образной изощренностью, обилием фигур, амплификации и тропов). Особенно он проявился в агиографии («Житие Стефана Пермского», 1396 — 1398, и «Житие Сергия Радонежского», 1417 — 1418, написанные Епифанием Премудрым и соединяющие тонкость психологических характеристик, продуманность композиции и виртуозный стиль; жития Пахомия Логофета) и панегирической литературе (сочинения Григория Цамблака, «Слово похвальное тверскому князю Борису Александровичу» инока Фомы, около1453).

Читайте также:  Как пишется нормально разомкнутый

2-я половина XV — начало XVI вв. — период образования Русского централизованного государства; окончательно утрачивают самостоятельность Тверь, Новгород, Псков. Конец XV в. отмечен наиболее сильным еретическим движением в Древней Руси — ересью «жидовствуюших» (отрицание монашества, критика догмата о троице и культа «сотворенных вещей» — икон). Самое обстоятельное обличение ереси принадлежит Иосифу Волоцкому («Просветитель», 1502 — 1504). Конец XV в. — период расцвета летописания, в первую очередь московского. Своеобразным историческим памятником явилась «Повесть о Царьграде» Нестора-Искандера, рассказывающая о событии мирового значения — взятии Константинополя турками в 1453 и окончательном падении Византии. В повести выражен провиденциальный взгляд на историю Византии как мировой державы, завершившей цикл исторического развития; благодаря умелому использованию традиционных формул воинских повестей в сочетании с динамичностью рассказа повесть стала образцом для русских сочинений более позднего времени («Казанская история», «Повесть о прохождении Стефана Батория на град Псков»). В начале XVI в. создается Русский Хронограф (см. Хронограф русский), объединяющий изложение всемирной и русской истории (особенно красочны восходящие к византийской стихотворной хронике Константина Манассии рассказы о византийских императорах); в нем о Руси говорится как о преемнице Византии и оплоте православия. Образование централизованного государства способствовало расширению экономических и культурных связей с другими странами, о чем свидетельствуют записки о путешествии в Индию («Хожение за три моря») тверского купца Афанасия Никитина — путевые дневники, отмеченные чертами автобиографизма и лиричности, новыми для древнерусской литературы и характерными для XV в.

Широкое распространение получают занимательные памятники беллетристического характера, как переводные («Сербская Александрия», «Сказания о Соломоне и Китоврасе», «Стефанит и Ихнилат» — византийская переделка арабского памятника «Калила и Димна»), так и оригинальные («Повесть о Дракуле», «Повесть о Басарге»); сюжетное построение этих повестей, отсутствие однозначного истолкования событий сближало их с устными рассказами и народной сказкой; мало связанные с традиционной церковной литературой, многие повести XV в. отражали «бродячие сюжеты», распространенные в западной литературе позднего средневековья и Возрождения. В 1499 создается первый на русском языке свод библейских книг (Геннадиевская библия; составлена в кружке Геннадия Гонзова). Некоторые явления русской культуры конца XV — начала XVI вв. сопоставимы с западноевропейским Ренессансом.

Переход России к абсолютизму сопровождается острой социально-политической борьбой, что способствовало развитию публицистики, в т. ч. и светской, с отчетливо выраженным индивидуальным авторским началом. Литература XVI в. по преимуществу публицистична; деловые послания и «челобитные» превращаются в злободневные памфлеты и политические аллегории; оживленному обсуждению подвергаются секуляризационные мероприятия великих князей («нестяжатели», последователи Нила Сорского, с одной стороны, и Иосифа Волоцкого, защитника монастырского землевладения, — с другой), положение крестьянства (Максим Грек, Ермолай Прегрешный), внутренняя и внешняя политика правительства и вопрос о границах царской власти (Максим Грек, И. С. Пересветов, А. М. Курбский, Иван IV); публицистичностью отличаются также исторические памятники XVI в. («Казанская история», 1564 — 1566; «История о великом князе Московском», 1573, Курбского). Возросшее политическое значение России отразилось в церковно-политической теории «Москва — третий Рим» (впервые сформулирована старцем Филофеем), утверждавшей преемственность Москвы (в качестве духовного центра всего христианского мира) по отношению к завоеванному турками Константинополю («второму Риму»); в 1547 великий князь Иван IV принимает царский титул; в 1589 на Руси учреждается патриаршество. Централизацией культуры во многом объясняются обобщающие литературные мероприятия середины XVI в., регламентировавшие духовную, политическую, правовую и повседневно-бытовую жизнь («Великие Минеи Четьи»; жития русских святых в связи с их канонизацией на соборах 1547 и 1549; «Лицевой летописный свод» в 10 тт.; «Степенная книга царского родословия»; «Стоглав», «Долгострой»); во многих из этих мероприятий принимал активное участие митрополит Макарий. В 1550‑х гг. в Москве появляются первые печатные книги (первая датированная книга — «Апостол» Ивана Федорова, 1564; см. Первопечатные книги).

Бурные исторические события начала века пробудили всесословную активность как в политической и социальной борьбе, так и в сфере литературы. Возникает стремление, наряду с теологическим, провиденциальным объяснением, найти реальные причины исторических событий — по преимуществу в характерах исторических лиц. В сочинениях писателей, рассказывающих о «смуте» (Авраамий Палицын, Иван Тимофеев, С. И. Шаховской), складывается представление об индивидуальном характере, его противоречивости и изменчивости, мотивируемых как свободой воли человека, так и окружением, влиянием внешних обстоятельств; одновременно в исторических сочинениях усиливается авторское начало, делается установка на «самовыражение». В 1‑й половине XVII в. изменяется «география» русской литературы: в Сибири и на Дону слагаются патриотические произведения, посвященные казачеству (Повести об Азове).

Церковный раскол середины века вылился в мощное движение старообрядчества. Оно создало литературу демократического характера; лучший ее памятник, ставший наряду со «Словом о полку Игореве» мировым шедевром, — «Житие протопопа Аввакума» (1672 — 1675) — первое в русской литературе житие-автобиография, проникнутое антиномичностью и трагизмом, сочетающее реальные сцены и фантастику, книжность и просторечие; особым лиризмом отмечена безымянная «Повесть о боярыне Морозовой». Обострение социальных противоречий (его симптомы: «медный бунт», Крестьянская война под руководством Разина, «хованщина»), постепенная секуляризация культуры и распространение грамотности содействовали социальному расслоению литературы и ее демократизации; возникает «литература посада». Пробуждается интерес к частной жизни обычного, ничем не выдающегося человека: книжно-беллетристическая нравоучительная «Повесть о Савве Грудцыне» раскрывала фаустовскую тему о продаже души дьяволу за мирские блага; в стихотворной «Повести о Горе-Злочастии», находящейся на стыке книжных и фольклорных традиций, рассказано о бесталанной судьбе безымянного молодца, персонифицированной в образе Горя.

Меняется историческое повествование; в него проникает явный вымысел (ставший осознанным достоянием русской литературы лишь в XVII в.), вводится любовная интрига («Повесть о Тверском Отроче монастыре», драматичная по ситуации, но по стилю и развязке исполненная «лирического умиротворения»: «на земле мир, в человецех благоволение»). Распространяется «плутовская повесть»; ее лучший образец — «Повесть о Фроле Скобееве», она построена на контрасте динамичного сюжета и искусной разработки характеров. Появляется «демократическая сатира», осмеивающая феодальные порядки и судопроизводство («Повесть о Ерше Ершовиче», «Повесть о Шемякином суде»); приобретает права литературного гражданства «смеховая литература» («Повесть о Фоме и Ереме», «Калязинская челобитная», «Сказание о роскошном житии и веселии») — своеобразный противовес официальной культуре с ее благочестивой и серьезной «душеполезностью», аналогичный «святой пародии» европейского средневековья. Широкую популярность приобретают переводные сборники поучительного («Римские деяния», «Великое зерцало») и развлекательного характера («Истории семи мудрецов», Фацеции), но особенно рыцарские романы из европейских «народных книжек» («Повесть о Бове королевиче», «Повесть о Брунцвике»).

Историю древнерусской литературы принято завершать 1700. Однако перестройка русской культуры, связанная с петровскими реформами, не прервала литературного развития. Литература XVIII в. была подготовлена всей предшествующей историей древнерусской литературы. К литературному наследию средневековья многократно обращалась классическая литература XVIII—XIX вв.

Литература XVIII века

Литература 1‑й половины XIX века

Литература 2‑й половины XIX века

Литература конца XIX — начала XX вв.

Русская советская литература (1917—1987)

Мировое значение русской литературы

Список литературы в статье Русская литература

Источник

Что такое древнерусская литература

Летописи, религиозные трактаты, жития и «Слово о полку Игореве»

Историю древнерусской словесности XI–XIII столетий часто рассматривают как первую главу в истории современной русской литературы. И действи­тельно, образы из летописей или «Слова о полку Игореве» прочно занимают свое место в фонде отечественной культуры — достаточно вспомнить пушкин­скую «Песнь о вещем Олеге» или оперу «Князь Игорь» Бородина. Однако важно пони­мать, что образы эти происходят из мира, существенно отличавшегося от нашего по своим ценностным установкам. Осознание этой разницы — первый шаг к пониманию всех произведений культуры Древней Руси.

Основное отличие древнерусской словесности от современной художественной литературы состоит в предназначении. Задача художественной литературы — поднимать читателя над обыденным миром. В книгах «интеллектуальных» и «сложных» это делается с помощью неожиданной формы и многопланового содержания; в тех, что «попроще», нас ожидает лихо закрученный сюжет с неочевидной развязкой, а некоторым мас­те­рам удается сочетать и то и дру­гое. Утверждения критиков XIX века, буд­то искусство непременно должно быть «полезным», сегодня кажутся глубоко устаревшими. И даже об обязательной еще недавно «партийности» литера­туры вроде бы наконец разрешили забыть.

Совсем другое дело — книжная культура русского Средневековья. Книги и вообще письменность появились на Руси после Крещения, так что их состав и содержание определялись прежде всего потребностями Церкви. А в глазах Церкви искусство ради искусства было делом опасным, ведь такое искусство способно притягивать внимание — а значит, и помогать дьяволу, который обязательно вос­пользуется случаем отвлечь людей от молитвы и хитрым спосо­бом ввергнуть души человеческие в соблазн. Дабы этого не допу­стить, некото­рые популяр­ные формы народных развлечений — например, пло­щадные коме­дии — были прямо запрещены церковными канонами (при этом именно пло­щадная комедия — одна из тех форм искусства, от которых про­изо­шел совре­менный театр). Конечно, реализовать такие суровые запреты было непросто: «трубы, скоморохи, гусли и русалии» продолжали, как признавали древнерусские проповедники, «переманивать» народ от Бога. В то же вре­мя упоминания скоморохов в источниках домонгольской поры единичны, а при­меры их твор­чества, восходящие к столь ранним временам, нам и вовсе неиз­вестны. Та сло­весность Древней Руси, с которой имеет дело современный чита­тель, — сло­весность сугубо религиозная, а ее основная задача — приносить душевную пользу. Браться за перо имеет смысл лишь постольку, поскольку результат твоего творчества поспособствует спасению души.

Читайте также:  Любимый рассказ у шукшина

Такая целевая установка вовсе не исключала изящества слога. Напротив, боже­ственные истины столь сложны и блистательны, что излагать их «простым» языком невозможно, и даже искусного писателя эта задача способна поставить в тупик. Автор «Сказания о [святых князьях] Борисе и Глебе», обращаясь к героям своего сочинения, признается:

«Не знаю, как вас похвалить, и что сказать, не понимаю и не могу при­думать. Я бы назвал вас ангелами, которые быстро приходят к скорбя­щим, но вы во плоти жили на земле среди людей. Я бы именовал вас людьми, но вы превосходите разум человеческий чудесами своими и помощью слабым. Я бы провозгласил вас цесарями или князьями, но ведь вы показали больше смирения, чем самый простой и смирен­ный из людей, и именно за это допущены на небеса в райские жилища…» Здесь и далее цитаты приводятся в переводе Дмитрия Добровольского.

Иначе говоря, ни одно определение само по себе не способно передать величия жертвы, кото­рую принесли князья-мученики, а значит, надо найти таких опреде­лений как можно больше — вдруг, как станут говорить много позже, количе­ство перей­дет в качество и на пересечении множества смысловых полей все-таки про­явится отдаленно похожее на описываемый объект?

Мысли выражались с помощью сложных многоплановых сравнений. К при­меру, обра­щаясь к своему князю, автор рубежа XII–XIII веков Даниил Заточник последо­вательно сопоставляет себя с «бледной травой, выросшей между сте­на­ми», ягненком, младенцем и «птицей небесной» — общее здесь то, что все они зави­сят от милости свыше, которой добивается от своего адресата и сам Даниил. Человечество можно было уподобить храму премудрости Божьей, который держится на семи столпах, по одному на каждый из семи Вселенских соборов. Сами книги образно именовались реками, которые поят Вселенную. Важней­шим умением древнерусского книжника был подбор синонимов — чем больше, тем лучше. Например, говоря о Крещении Руси, можно было ска­зать, что рус­ские люди «приблизились к Богу», «отвергли дьявола», «осу­дили службу сатане», «оплевали беса», «познали Бога истинного» и т. д. А осо­бенно хорошо, если все найденные обороты удастся соединить в одном пред­ложении. Понятно, что предложение от этого разрастется и чи­тать его станет неудобно. Но и предметы, о которых идет речь, не обязаны быть доступ­ными. «Трудно­про­ходимые книги» — вот как определяется христиан­ская литература в одной из древнейших русских рукописей, «Изборнике» князя Святослава 1073 года.

Закономерно спросить: как стремление говорить сложным языком о сложных материях сочеталось с одним из ключевых постулатов христианской веры — с убеждением в слабости и греховности человека? Как вообще слабый и греш­ный человек может писать о божественных истинах? Очевидное противоречие снималось за счет того, что сложные обороты и многоплановые образы древне­русской книжности редко когда были оригинальным изобретением местных сочинителей.

К моменту Крещения не было редкостью и знание иностранных языков, осо­бенно греческого. В результате древнерусская словесность могла опираться как мини­мум на достижения византийской литературы, а та, в свою оче­редь, соединяла античную риторику с богатой образностью Священного Писа­ния. То есть по большому счету к услугам киевского, новгородского или, скажем, рос­тов­ского книжника был весь тысячелетний опыт иудеохристианской циви­ли­зации — требовалось лишь подбирать подходящие к случаю образцы. Если надо было рассказать о благород­ном князе-воителе (например, об Алек­сандре Нев­ском), то использовались приемы, опробованные предшест­вен­ни­ка­ми при опи­сании великих воинов древности — Гедеона или Александра Маке­дон­ского. Если речь заходила о преступнике, то и тут предшествующая лите­ратура давала весьма представительный набор образцов, от Каина до им­пера­торов-тиранов. При этом многие из авторов «образцовых» сочинений почитались Церковью в качестве святых, что давало некую дополнительную гарантию уместности и точно­сти заимствований — а заодно избавляло тех, кто пользо­вался находками пред­шественников, от переживаний по поводу собственной греховности. Понятно, что такой творческий метод ограничивает свободу литературного экспери­мента и расходится с тем, как принято писать сейчас. Но для культуры рели­гиозной, пронизанной идеей человеческой греховности, именно строгое следо­вание освященным традицией образцам оказалось наибо­лее подходящим. Если ты подвержен дьявольским соблазнам, то лучше ничего не изобретать.

Такими были, если угодно, «теоретические основы» древнерусской словес­ности. Обратимся к наиболее важным произведениям, созданным на Руси в веках.

Первым в этом ряду следует, несомненно, назвать «Слово о законе и бла­го­дати», принадлежащее перу Илариона, митрополита Киевского в 1051–1055 го­дах. Видимо, «Слово» было написано еще до поставления Илариона на кафед­ру: автор называет в числе живых супругу князя Ярослава Мудрого Ирину-Ингигерду, которая умерла еще в 1050 году. С другой стороны, Иларион упоминает о киевской церкви Благовещения на Золотых воротах, построенной около 1037 года, а значит, и «Слово» было написано после 1037 года. Ничего точнее об обстоятельствах создания данного памятника сказать не удается. Биография Илариона также известна очень плохо. Впрочем, содержание «Слова» красноречиво само по себе.

Произведение состоит из трех частей. Сначала Иларион рассказывает читателю о том, как человечество узнавало о пути спасения и обретения вечной жизни: сначала это происходило через Ветхий Завет, который Иларион называет «За­ко­ном», а потом через Новый — «Благодать». При этом автор уделяет особое вни­мание двуединой богочеловеческой природе Христа, объясняя этот слож­ный догмат с помощью длинного (почти два десятка элементов!) ряда парных про­тивопоставлений:

«…как человек [Христос] постился 40 дней и взалкал, но как Бог побе­дил искусителя, как человек пришел на свадьбу в Кане Галилейской, но как Бог превратил воду в вино, как человек спал в лодке и как Бог остановил ветер и волны (и они послушали его)…»

Затем сообщается, что Русь, хоть и была страной язычников, теперь тоже приобщилась к благодати христиан­ства. Это дает повод для нового ряда противопоставлений:

«Будучи варварами, мы назвались людьми Божьими, и будучи врагами, назвались сыновьями, и уже не дейски осуждаем, но ти­ански благословляем, и не ду­маем, как бы распять [Христа], но Распятому поклоняемся…»

Наконец, Иларион возносит хвалу «великому кагану нашей земли Владимиру» за Крещение Руси. В этой последней части всячески подчеркивается, что Русь — самостоятельное и мощ­ное государство, которое «ведомо и слышимо всем концам земли», а также что Владимир пришел ко Хри­сту сам, не слышав апостоль­ской проповеди и не видев твори­мых проповед­никами чудес. Визан­тия (откуда на Русь прибывали и священни­ки, и церков­ные мастера, и книги) упоминается лишь однажды. Такой своеоб­разный па­трио­тизм становится особенно примеча­тельным, если учесть, что именно на время составления «Слова» — 1040-е годы — пришелся очеред­ной военный конфликт Руси и Византии. Да и сам Иларион был поставлен в митро­политы собором епис­копов, без благословения константинополь­ского патри­арха, которому тогда подчинялась Русская цер­ковь. В итоге ученые часто гово­рят об антивизантий­ской направленности «Слова о законе и благода­ти». Но еще более примечате­лен исторический кругозор автора: от момента Креще­ния Руси до составления «Слова» прошло от силы лет шестьдесят, а мест­ные книжники уже могли, как мы видим, строить масштабные схемы всемирной исто­рии, охваты­вающие времена от Авраама до Ярослава Мудрого включительно. Иначе говоря, хоть Иларион и акцентирует самосто­ятельность древнерусской культуры, сам текст сочиненного им «Слова» ярко свидетельствует о том, насколько основа­тельно Киевская Русь включилась в мировой культурный контекст.

Еще одним знаменитым книжником XI века был Нестор. Обычно Нестора знают как «летописца» — по эпитету, которым его наградили благодарные продол­жатели несколько столетий спустя. Но между древнейшими летописями и сочи­нениями, подписанными именем Нестора, есть ряд противоречий, поэтому современная наука говорит об участии Нестора в летописном деле с осторожностью. Однако не вызывает сомнений вклад Нестора в древнерус­скую агиографию, то есть в написание житий святых.

Первым свершением Нестора на поприще агиографии было написание «Чтения о житии и погублении блаженных страстотерпцев Бориса и Глеба». История кня­зей Бориса и Глеба восходит к событиям 1015 года, когда сыновья крести­теля Руси Владимира Святославича, едва дождавшись смерти отца, устроили крова­вую борьбу за власть. Как именно развивалась эта междоусобица — вопрос слож­ный. Однако сравнительно рано сформировалось представление о том, что двое из наследников — Борис Ростовский и Глеб Муромский — в схватке не уча­­ствовали и даже не стали сопротивляться подосланным к ним убийцам, лишь бы не «поднимать руку на брата». А в 1072 году почитание двух князей было дополнительно закреплено благодаря чудесному обретению их благо­уханных мощей. Судя по всему, примерно в это же время появился и древней­ший вариант сказания о гибели Бориса и Глеба, примечательный пространной и картинной сценой убийства князя Бориса: движимые яростью убийцы напра­вляют на Бориса копья, но тут действие неожиданно замирает, и обреченный князь произносит длинную и патетическую молитву. Очевидно, что на самом деле все было не так, но предсмертные рассуждения Бориса о смерти как избавлении от соблазнов этого света производят на читателя неизгладимое впечатление. Нестор избавил сказание от некоторых сюжетных неувязок, объ­единил историю гибели князей с рассказом о чудесах от их остан­ков, а кроме того, снабдил сказание историческим предисловием, начав его, ни много ни ма­­­ло, от грехопадения Адама. Результат такой обработки впечат­ляет ме­ньше первоначального сказания, действие уже не так динамично, а образы — суше. В то же время под пером Нестора гибель Бориса и Глеба из частного эпи­зода местной политики превратилась в событие мирового уровня, а русские святые — в небесных покровителей всех христиан.

Читайте также:  Красивые торта как правильно пишется

«Сподобившись чести» повествовать о жизни и смерти князей-мучеников, Нестор, по его собственным словам, «заставил себя обратиться к другому рассказу» и «покусился написать» о святом Феодосии Печерском. Феодосий происходил из состоятельной семьи и мог бы стать наследником большого имения, но с детства отличался религиозностью и в конце концов сбежал в Киев, чтобы вступить в монастырь. В XI веке монастырей на Руси было немно­го; тот, куда приняли Феодосия, представлял собой простую пещеру, выкопанную в крутом берегу Днепра. Однако за несколько десятилетий эта скромная обитель превратилась в центр монашеской жизни на Руси, а Феодо­сий (к этому времени уже игумен) стал признанным лидером аске­тического движения. Биография Феодосия и история становления Киево-Печерского монастыря насыщены драматическими эпизодами: монахи не раз вступали в открытое столкновение с сильными мира сего. Однако Нестору удалось примирить традиционную форму жития с достоверностью и психо­логической точностью в изложении конфликтных ситуаций.

Подобное же сочетание следования литературным традициям с виртуозными описаниями реальных житейских конфликтов представляет и древнерусская летопись. Летопись — это не обычный «памятник словесности». У нее была специальная задача — найти место Руси в общем замысле Провидения отно­сительно истории человечества. Поэтому летописный рассказ начинается с повествования о том, какие вообще народы есть на земле и откуда взялись славяне, а закончиться не может по определению: концом летописного дела мог стать только конец истории как таковой, или, другими словами, Страш­ный суд. Понятно, что написать такой труд одному человеку не под силу. Но каж­дый следующий книжник мог редактировать то, что досталось ему от предшественников, а когда накопленный материал заканчивался — попол­нять летописный текст описанием тех событий, очевидцем которых был он сам. Когда один летописец отходил от дел, эстафету перенимал другой, и так постепенно, поколение за поколением, летописи разрастались из срав­ни­тельно небольшого повествования о «начале Русской земли» в пространные историче­ские полотна, охватывавшие события от Всемирного потопа до ныне правящего князя.

Первый из этих так называемых летописных сводов был создан в Киеве не позже 30-х годов XI века, а в начале XII века очередное расширение и дора­ботка того же в основе своей текста привели к возникновению сочинения, кото­­рое сегодня издают под названием Повесть временных лет. Когда именно появилось это заглавие — в начале XII века или раньше, — сказать трудно. Но по сути оно однозначно указывает на религиозный смысл летопис­ного труда: «временами» и «летами», или «временными летами» в славянском переводе книги Деяний апостольских называется установленный Богом срок Страшного суда. И раз об этих последних годах существования мира уже пишет­ся «повесть», то, значит, и второе пришествие случится со дня на день и мы должны быть к нему готовы.

Специфическое видение задачи собственного труда рано привело летописцев к весьма «антихудожественному» методу организации материала: за редчай­шими исключениями события фиксировались в строго хронологическом порядке, по отдельным «главам», посвященным происшествиям одного года и начинающимся стандартным заголовком «В лето » (в науке принято называть эти «главы» годовыми статьями). Читать такой текст неудобно: заголовки очередных статей прерывают рассказ на самом интересном месте, и даже непосредственные причина и следствие могут оказаться разнесены по разным статьям и разбиты сообщениями о совсем других событиях и про­цессах. Пове­ст­вователю тоже трудно: его возможности развивать сюжет и рас­крывать харак­теры действующих лиц поневоле ограничены одним годом. Однако логика божественного замысла все равно не может быть доступна рядовому чело­веку, так что для средневекового сознания сетка дат оставалась почти единст­венным наглядным ориентиром в событийной стихии.

Некоторые летописные известия предельно лаконичны («Перенесены святые в церковь Святой Богоро­дицы» или «Князь Ярослав пошел войной на Литву»). Другие (например, рас­сказ о похи­ще­нии и ослеплении князя Василька Рости­славича в 1097 году) пред­­ставляют собой развернутые повествования с яркими персонажами и пол­­ными драма­тизма сценами. И далеко не всегда авторы лояльны к дейст­вующей власти: на летописных страницах упоминаются и просчеты князей, и злоупо­требления бояр, и церковные «мятежи». В начале XII века критиче­ский тон летописцев несколько поослаб, всесторонний взгляд на события уступил место восхвале­нию правящих князей. Впрочем, на Руси существовало несколько лето­писных традиций: кроме Киева (где летописание зародилось), свои летописцы были в Новгороде, Владимиро-Суздальском кня­жестве, а так­же на Волыни и в Галиц­кой земле. В итоге перед современными исследовате­лями развора­чивается подробная и многоплановая картина политической жизни русских земель.

Политический взлет Руси, которым ознаменовался XI век, быстро сменился эпохой раздробленности. Однако с точки зрения словесности новый истори­ческий период был не менее интересным, чем предыдущий. На вторую поло­вину XII века пришлось творчество знаменитого сочинителя церковных гимнов и поучений Кирилла Туровского. Его «Слово о слепце и хромце» представляет собой изощренную притчу о природе греха. А на рубеже XII и XIII веков во Вла­димирской земле появилась не менее изощренная похвала могуществу велико­княжеской власти — «Слово» (в другой версии — «Моление») Даниила Заточ­ника, о котором уже был случай сказать выше. Впрочем, самым известным и наиболее востребованным у современного читателя остается другой знаме­нитый памятник этого времени — «Слово о полку Игореве».

«Слово о полку Игореве» очень своеобычно. Его сюжет построен не вокруг фигуры святого и не вокруг явленного свыше чуда, и даже не вокруг героически выигранной битвы, а вокруг неудачного похода князя новгород-северского Игоря Святославича против степных кочевников-половцев в 1185 году. Текст открывается рассказом о выступлении русских войск в степь и о том, что начало экспедиции сопровождалось зловещим знаком — солнечным затмением. Затем следует описание двух сражений: одно развора­чивается для русских войск успешно, а второе заканчивается разгромом, после которого князья-предводители во главе с Игорем попадают в плен. Потом действие переносится на Русь, и читатель оказывается сперва в Киеве, на совете киевского князя Святослава с боярами, а затем в Путивле, где на городской стене плачет о пропавшем Игоре его супруга — Ярославна. Заканчивается «Слово» сообщением о побеге Игоря из половецкого плена: к радости Руси и окрестных стран, князь триумфально возвращается в Киев.

Можно было бы подумать, что перед нами воинский эпос, подобный, скажем, старофранцузской «Песне о Роланде». Но важнейший признак эпоса — это сти­хотворная форма с четким размером, а ее в «Слове о полку Игореве» вы­явить не удается. Кроме того, наряду с «языческой», или «народной», в образ­но­сти «Слова» представлена и христианская, книжная составляющая. Так, чтобы по­ка­зать разорение Русской земли от княжеских междоусобиц, автор описыва­ет стаи птиц, которые поедают трупы:

«Тогда на Русской земле редко слышался клич пахаря, зато часто вороны каркали, деля трупы, и галки разго­варивали на своем языке, собираясь на поживу».

В библейских проро­чествах также встречается упоминание о трупах, которые станут пищей птицам, когда Бог отвернется от Израиля за его грехи. Примеча­тельно и то, что рассу­ждения князя Святослава перед боярами (самим автором опре­деленные как «золотое слово») посвящены не столько необходимости сража­ться с врага­ми Руси, сколько гордыне тех, кто делает это не вовремя:

«О, мои племянники, Игорь и Всеволод! Рано вы начали Половецкую землю мечами рубить и себе славу добывать. Бесчестно вы победили, бесчестно кровь пога­ных пролили. Ваши храбрые сердца выкованы из жесто­кого булата и закалены дерзостью. Что же вы натворили на мои серебряные седины!»

Иначе говоря, темой «Сло­ва» оказы­вается не только воинская доблесть, но и дерзость княже­ских по­мыс­­лов. А это уже преимущественно книжный, христианский по своей сути мотив.

Необычность композиции и образности сыграла со «Словом о полку Игореве» злую шутку. Странное произведение не пользовалось популярностью среди читателей и переписчиков. До Нового времени дошла только одна его руко­пись, найденная любителями древностей в конце XVIII века и опубликованная в 1800 году. И когда эта рукопись погибла во время известного московского пожара 1812 года, скептически настроенные исследователи получили возмож­ность утверждать, что «Слово» — это поздняя подделка, которую недобросо­вестные издатели из тех или иных побуждений выдали за памятник XII века. Современная наука не склонна разделять подобные представления: язык «Слова» очень близок к языку подлинных памятников XII столетия; фальси­фика­тору времен Екатерины II было бы не под силу так хорошо воспроизвести грам­матику и лексику древнерусского языка — особенно те его черты, которые стали понятны лишь в наши дни. В то же время само возникновение спора о проис­хождении «Слова» наглядно свидетельствует о необычности этого памятника для древнерусской книжности домонгольской поры.

До нас дошли далеко не все произведения древнерусской словесности XI–XIII ве­ков. Книги сочиняли, переписывали, читали и хранили прежде всего в горо­дах, а города строились в основном из дерева, часто горели, и в пламени этих пожаров гибли библиотеки. Кроме того, крупные города и богатые мона­стыри были привлекательной целью для захватчиков — именно поэтому силь­ным ударом по словесности стало ордынское нашествие середины XIII века. Однако многое сохранилось, и не в последнюю очередь благодаря усердию следую­щих поколений. С точки зрения книжников XIV–XVII веков, сло­вес­ность до­монгольской поры, следовавшая византийским образцам, сама превратилась в освященный временем пример для подражания, а написанное великими пред­шественниками следовало хранить и распространять. И хотя оригиналы большинства произведений XI–XIII веков до нас не дошли, благо­даря копиям, сделанным с них в последующие столетия, современные иссле­дователи имеют весьма детальное представление о том, как начиналась древне­русская литера­тура.

Источник

Поделиться с друзьями
Наши дети