Как пишется муму тургенева

Муму — Тургенев И.С.

В одной из отда­лен­ных улиц Москвы, в сером доме с белыми колон­нами, антре­со­лью и покри­вив­шимся бал­ко­ном, жила неко­гда барыня, вдова, окру­жен­ная мно­го­чис­лен­ною двор­ней. Сыно­вья ее слу­жили в Петер­бурге, дочери вышли замуж; она выез­жала редко и уеди­ненно дожи­вала послед­ние годы своей ску­пой и ску­ча­ю­щей ста­ро­сти. День ее, нера­дост­ный и ненаст­ный, давно про­шел; но и вечер ее был чер­нее ночи.

Крепко не полю­би­лось ему сна­чала его новое житье. С дет­ства при­вык он к поле­вым рабо­там, к дере­вен­скому быту. Отчуж­ден­ный несча­стьем своим от сооб­ще­ства людей, он вырос немой и могу­чий, как дерево рас­тет на пло­до­род­ной земле… Пере­се­лен­ный в город, он не пони­мал, что с ним такое деется, — ску­чал и недо­уме­вал, как недо­уме­вает моло­дой, здо­ро­вый бык, кото­рого только что взяли с нивы, где соч­ная трава росла ему по брюхо, взяли, поста­вили на вагон желез­ной дороги — и вот, обда­вая его туч­ное тело то дымом с искрами, то вол­ни­стым паром, мчат его теперь, мчат со сту­ком и виз­гом, а куда мчат — бог весть! Заня­тия Гера­сима по новой его долж­но­сти каза­лись ему шут­кой после тяж­ких кре­стьян­ских работ; в пол­часа всё у него было готово, и он опять то оста­нав­ли­вался посреди двора и гля­дел, рази­нув рот, на всех про­хо­дя­щих, как бы желая добиться от них реше­ния зага­доч­ного сво­его поло­же­ния, то вдруг ухо­дил куда-нибудь в уго­лок и, далеко швыр­нув метлу и лопату, бро­сался на землю лицом и целые часы лежал на груди непо­движно, как пой­ман­ный зверь. Но ко всему при­вы­кает чело­век, и Гера­сим при­вык нако­нец к город­скому житью. Дела у него было немного; вся обя­зан­ность его состо­яла в том, чтобы двор содер­жать в чистоте, два раза в день при­везти бочку с водой, натас­кать и нако­лоть дров для кухни и дома да чужих не пус­кать и по ночам кара­у­лить. И надо ска­зать, усердно испол­нял он свою обя­зан­ность: на дворе у него нико­гда ни щепок не валя­лось, ни сору; застря­нет ли в гряз­ную пору где-нибудь с боч­кой отдан­ная под его началь­ство раз­би­тая кляча-водо­возка, он только дви­нет пле­чом — и не только телегу, самое лошадь спих­нет с места; дрова ли при­мется он колоть, топор так и зве­нит у него, как стекло, и летят во все сто­роны осколки и поле­нья; а что насчет чужих, так после того, как он одна­жды ночью, пой­мав двух воров, стук­нул их друг о дружку лбами, да так стук­нул, что хоть в поли­цию их потом не води, все в око­лотке очень стали ува­жать его; даже днем про­хо­див­шие, вовсе уже не мошен­ники, а про­сто незна­ко­мые люди, при виде гроз­ного двор­ника отма­хи­ва­лись и кри­чали на него, как будто он мог слы­шать их крики. Со всей осталь­ной челя­дью Гера­сим нахо­дился в отно­ше­ниях не то чтобы при­я­тель­ских, — они его поба­и­ва­лись, — а корот­ких: он счи­тал их за своих. Они с ним объ­яс­ня­лись зна­ками, и он их пони­мал, в точ­но­сти испол­нял все при­ка­за­ния, но права свои тоже знал, и уже никто не смел садиться на его место в засто­лице. Вообще Гера­сим был нрава стро­гого и серьез­ного, любил во всем поря­док; даже петухи при нем не смели драться, а то беда! уви­дит, тот­час схва­тит за ноги, повер­тит раз десять на воз­духе коле­сом и бро­сит врозь. На дворе у барыни води­лись тоже гуси; но гусь, известно, птица важ­ная и рас­су­ди­тель­ная; Гера­сим чув­ство­вал к ним ува­же­ние, ходил за ними и кор­мил их; он сам сма­хи­вал на сте­пен­ного гусака. Ему отвели над кух­ней каморку; он устроил ее себе сам, по сво­ему вкусу: соору­дил в ней кро­вать из дубо­вых досок на четы­рех чур­ба­нах, истинно бога­тыр­скую кро­вать; сто пудов можно было поло­жить на нее — не погну­лась бы; под кро­ва­тью нахо­дился дюжий сун­дук; в уголку стоял сто­лик такого же креп­кого свой­ства, а возле сто­лика — стул на трех нож­ках, да такой проч­ный и при­зе­ми­стый, что сам Гера­сим, бывало, под­ни­мет его, уро­нит и ухмыль­нется. Каморка запи­ра­лась на замок, напо­ми­нав­ший своим видом калач, только чер­ный; ключ от этого замка Гера­сим все­гда носил с собой на пояске. Он не любил, чтобы к нему ходили.

Читайте также:  Как правильно пишется похвала или похвала

Так про­шел год, по окон­ча­нии кото­рого с Гера­си­мом слу­чи­лось неболь­шое происшествие.

Ста­рая барыня, у кото­рой он жил в двор­ни­ках, во всем сле­до­вала древним обы­чаям и при­слугу дер­жала мно­го­чис­лен­ную: в доме у ней нахо­ди­лись не только прачки, швеи, сто­ляры, порт­ные и порт­нихи, — был даже один шор­ник, он же счи­тался вете­ри­нар­ным вра­чом и лека­рем для людей, был домаш­ний лекарь для гос­пожи, был, нако­нец, один баш­мач­ник, по имени Капи­тон Кли­мов, пья­ница горь­кий. Кли­мов почи­тал себя суще­ством оби­жен­ным и не оце­нен­ным по досто­ин­ству, чело­ве­ком обра­зо­ван­ным и сто­лич­ным, кото­рому не в Москве бы жить, без дела, в каком-то захо­лу­стье, и если пил, как он сам выра­жался с рас­ста­нов­кой и стуча себя в грудь, то пил уже именно с горя. Вот зашла одна­жды о нем речь у барыни с ее глав­ным дво­рец­ким, Гав­ри­лой, чело­ве­ком, кото­рому, судя по одним его жел­тым глаз­кам и ути­ному носу, сама судьба, каза­лось, опре­де­лила быть началь­ству­ю­щим лицом. Барыня сожа­лела об испор­чен­ной нрав­ствен­но­сти Капи­тона, кото­рого нака­нуне только что отыс­кали где-то на улице.

— А что, Гав­рила, — заго­во­рила вдруг она, — не женить ли нам его, как ты дума­ешь? Может, он остепенится.

— Отчего же не женить‑с! Можно‑с, — отве­тил Гав­рила, — и очень даже будет хорошо‑с.

Источник

Поделиться с друзьями
admin
Детский развивающий портал