Что высмеивает михаил зощенко в своих рассказах

Содержание

Что высмеивает михаил зощенко в своих рассказах

Рассказы 1920-х гг. чаще всего строятся как простые повествования героя о том или ином эпизоде из жизни. Они напоминают очерк, в котором автор ничего не придумал, а просто, заметил тот или иной эпизод.Часто рассказ имеет форму непринужденной беседы с читателем.

Посредством сказовой манеры отчетливо передаются и жест героя, и оттенок голоса, и его психологическое состояние, и отношение автора к рассказываемому. Герой-рассказчик только говорит, и автор не усложняет структуру произведения дополнительными описаниями тембра его голоса, его манеры держаться, деталей его поведения.

Сказ — тип повествования, основанный на стилизации, умышленной имитации автором особенностей речи того героя, который выступает в роли рассказчика. Повествование в сказе ведётся от лица героя, в присущей именно ему речевой манере, и имитирует живую разговорную речь со всеми характерными для устной формы речи особенностями (спонтанность речи, нередко — употребление разговорной и просторечной лексики и фразеологии, использование диалектизмов, жаргонизмов, неполных предложений, профессионализмов и т.п.)” (Белокурова С.П. Словарь литературоведческих терминов).

Большая Советская Энциклопедия

1) вид литературно-художественного повествования, построенного как рассказ лица, позиция и речевая манера которого отличны от точки зрения и стиля самого автора. Столкновение и взаимодействие этих смысловых и речевых позиций лежит в основе художественного эффекта Сказа. Речь рассказчика в Сказе. (реального или подразумеваемого) выходит за пределы письменно-литературной нормы данного времени и может быть ориентирована на просторечие, диалект, профессиональную речь или представлять сложную комбинацию их с литературной нормой (В. Даль, Н. Лесков, М. Зощенко). Сказ отличается использованием внелитературных жанровых и речевых форм.

2) В фольклористике «Сказ» — термин, обозначающий все жанры устной прозы несказочного характера.

Повествование, ведущееся от лица рассказчика (нар.-поэт., лит).

Тематика

Основной фон рассказов — мещанский быт со всеми оттенками его нэповского колорита.

Названия рассказов ироничны : «Счастье», «Любовь», «Легкая жизнь», «Приятные встречи», «Честный гражданин», «Богатая жизнь», «Счастливое детство» и т.п., так как речь в них идёт о прямо противоположном тому, что было заявлено в заголовке

Писатель возвышал отдельные случаи до уровня значительного обобщения

Герои рассказов Зощенко

Зощенко создал особый, новый комический образ героя-обывателя

за новой фразеологией скрыты прежние инстинкты и навыки.

Рассказы Зощенко отражают разрыв между масштабом революционных событий и консерватизмом человеческой психики.

Зощенко считал, что, проходя сквозь «русскую действительность», революционные идеи встречают препятствия, коренящиеся в вечной психологии вчерашнего раба.

Круг действующих лиц предельно сужен, нет образа толпы, массы.

ЯЗЫК ГЕРОЕВ

Вот как писал об этом в 1929 году сам Зощенко:

«Обычно думают, что я искажаю «прекрасный русский язык», что я ради смеха беру слова не в том значении, какое им отпущено жизнью, что я нарочито пишу ломаным языком для того, чтобы посмешить почтеннейшую публику. Это неверно. Я почти ничего не искажаю. Я пишу на том языке, на котором сейчас говорит и думает улица. Я сделал это не ради курьезов и не для того, чтобы точнее копировать нашу жизнь. Я сделал это для того, чтобы заполнить хотя бы временно тот колоссальный разрыв, который произошел между литературой и улицей».

Языковой комизм, передающий абсурдность сознания его героя, стал формой и его саморазоблачения.

Источник

СМЕХ МИХАИЛА ЗОЩЕНКО

На долю Михаила Михайловича Зощенко (1895—1958) выпала слава, редкая для человека литературной профессии. Ему понадобилось всего лишь три-четыре года работы, чтобы в один прекрасный день вдруг ощутить себя знаменитым не только в писательских кругах, но и в совершенно не поддающейся учету массе читателей.

Журналы оспаривали право печатать его новые рассказы. Его книги, одна опережая другую, издавались и переиздавались чуть ли не во всех издательствах, а попав на прилавок, раскупались с молниеносной быстротой. Со всех эстрадных подмостков под восторженный смех публики читали Зощенко.

Свой первый рассказ Зощенко опубликовал в 1921 году, а уже через десять лет, когда он был еще на далеком подходе к своим главным книгам, дважды успело выйти шеститомное собрание его сочинений.

Слава ходила за Зощенко по пятам. И нередко в самом прямом смысле. Почтальон приносил ему пачки писем. Ему названивали по телефону, не давали проходу на улицах. Его узнавали в трамваях, осаждали в гостиницах. Его мгновенно «засекали» везде, где бы он ни появлялся, и, чтобы уберечь себя от назойливых почитателей, он, выезжая из Ленинграда, был вынужден подчас скрываться под чужой фамилией. (В то же время Михаилу Михайловичу рассказывали и писали, что по дорогам страны бродит несколько граждан, выдающих себя за писателя Зощенко.)

Да, слава Зощенко была небывалой для нашей литературы. Но чем ее объяснить? Чем объяснить, что на книги Зощенко, по выражению К. Чуковского, с каждым годом все возрастал и возрастал «ненасытный читательский спрос»?

Односложный ответ здесь не годится. Он должен слагаться из целого ряда моментов, касающихся как самого писателя, так и времени, когда Зощенко начал писать.

Он родился в Петербурге, в семье небогатого художника-передвижника Михаила Ивановича Зощенко и Елены Иосифовны Суриной, за домашними заботами успевавшей писать и печатать рассказы из жизни бедных людей в газете «Копейка». С раннего возраста, а особенно после смерти отца (мальчику было 12 лет), когда Елена Иосифовна, страдая от унижения, обивала пороги присутственных мест с просьбой о пособии для своих восьмерых детей, будущий писатель уже отчетливо уяснил, что мир, в котором ему довелось родиться, устроен несправедливо, и при первой же возможности отправился этот несправедливый мир изучать. Он еще гимназистом мечтал о писательстве — и вот за невзнос платы его выгнали из университета; нужен ли более веский предлог для ухода из дома — «в люди»?

Вот перечень того, кем был и что делал Зощенко, куда бросала его жизнь, прежде чем сел он за писательский стол.

Этот перечень необходим. За сухими строчками зощенковской анкеты проглядывается время, которое сегодня мы справедливо считаем неповторимо возвышенным и великим, но которое для многих живущих тогда людей было временем неслыханных испытаний, временем голода, тифа и безработицы.

Зощенко видел этих людей, варился в самой их гуще. Он хотел узнать, как живет и чем дышит прошедший через многовековое рабство его народ,— и он это узнал: за несколько лет скитаний он увидел и услышал столько, сколько в спокойное, неторопливое время никогда бы не увидел и не услышал даже за пятьдесят лет. Он был на редкость восприимчив к чужому образу мыслей, что не только помогло ему разобраться в разных точках зрения на происходящую в стране социальную ломку, но и дало возможность постичь нравы и философию улицы.

И не он ходил по людям с карандашом. Сами люди, расталкивая друг друга, наперебой рвались к нему на карандаш. Эти люди станут героями его литературы. Он будет учить их смеяться над самими собой и этим смехом отстраняться от себя прежних. Но сейчас они были его учителями. И они учили его от них не отстраняться.

Зощенко был человеком с больной, не знавшей покоя совестью. Его преследовали страшные видения, вынесенные им из жизни улицы, и, хотя он, казалось бы, не должен был чувствовать перед нею вины, он мучился от сознания, что виноват уже тем, что родился на чистых простынях. Он принял в свое сердце эту великую боль и посчитал себя мобилизованным на служение «бедному» (как позже он его назовет) человеку.

Читайте также:  Сказка про новогоднюю игрушку 1 класс

Этот «бедный» человек олицетворял собой целый человеческий пласт тогдашней России. Веками возводимый несправедливый социальный уклад, из недр которого вырвала этого человека революция, духовно его обокрал, обделил, обеднил его пониманием происходящих в жизни процессов. На его глазах революция предпринимала титанические усилия, чтобы покончить с послевоенной разрухой. Она не только лечила раны на измученном теле страны, но уже мечтала залить города и села электрическим светом. Чтобы осуществить эту мечту, необходим был сознательный труд миллионов людей, а «бедный» человек все силы свои и энергию зачастую тратил на борьбу с разного рода мелкими житейскими неурядицами. Он не понимал, что, занятый своими личными интересами, не приближает время той жизни, о которой мечтал, а отдаляет его.

Его спина прогибалась под грузом морально отживших, но еще не утративших силу пережитков сметенного революцией прошлого. Однако свалить с себя этот груз сам он не мог. По меткому определению В. Шкловского, Зощенко писал о человеке, который «живет в великое время, а больше всего озабочен водопроводом, канализацией и копейками. Человек за мусором не видит леса.

Ему надо было открыть глаза.

В решении этой задачи и увидел Зощенко свое назначение.

К началу двадцатых годов поход за отправным для литературного труда материалом подошел к концу: Зощенко владел знанием жизни, забот, духовных и бытовых интересов своего будущего героя.

И, что особенно важно, владел его языком.

Этот язык, словно прорвав веками державшую его плотину, затопил тогда вокзалы и площади, присутственные места и рынки, залы для театральных представлений и только что учрежденные коммунальные дома.

Это был неизвестный литературе, а потому не имевший своего правописания язык. Он был груб, неуклюж, бестолков, но — затыкай ила не затыкай уши — он существовал. Живой, непридуманный, сам собою сложившийся, пусть скудный по литературным меркам, а все-таки — тоже! — русский язык.

Далеко не каждый, даже очень хороший писатель, познавший жизнь простого народа и задавшийся целью своим трудом принести ему реальную помощь, способен спуститься с литературных высот и заговорить с людьми, о которых и для кого он пишет, на их повседневном, понятном ям языке и в той же тональности, в какой говорят они между собой в обыденной для себя обстановке: в семье, на работе, в трамвае.

Зощенко был наделен абсолютным слухом и блестящей памятью.

За годы, проведенные в гуще «бедных» людей, он сумел проникнуть в тайну их разговорной конструкция, сумел перенять интонацию их речи, их выражения, обороты, словечки — он до тонкости изучил этот язык и уже с первых шагов в литературе стал пользоваться им легко и непринужденно, будто этот язык — его собственный, кровный, впитанный с молоком матери.

По слогам читая зощенковские рассказы, начинающий читатель думал, что автор — свой, живущий такой же, как и он сам, простой жизнью, незамысловатый человек, каких «в каждом трамвае по десять штук едут».

Об этом ему говорило буквально все в сочинениях писателя. И место, где «разворачивалась история» очередного рассказа: жакт, кухня, баня, тот же трамвай — все такое знакомое, свое, житейски привычное. И сама «история»: драка в коммунальной квартире из-за дефицитного ежика, ерунда с бумажными номерками в бане за гривенник, случай на транспорте, когда у пассажира чемодан «сперли», — автор как будто так и торчит за спиной человека, все-то он видит, все-то он знает, но не гордится — вот, мол, я знаю, а ты нет, — не возносятся над окружающими. И главное— «грамотно» пишет, не умничает, все чисто русские, «натуральные, понятные слова».

Это последнее окончательно успокаивало читателя. В чем другом, а вот тут — взаправду умеет человек по-простому разговаривать или только подлаживается — он всегда разберется. И он разобрался: Зощенко положительно свой, подвоха здесь нет.

Веками сложившееся недоверие «бедного» человека к стоящим выше на общественной лестнице получило здесь одну из самых ощутимых своих пробоин. Этот человек поверил писателю.

И это было великим литературным достижением Зощенко.

Не сумей он заговорить на языке масс, не знали б мы сегодня такого писателя.

Зощенко писал о своем языке:

«Я пишу очень сжато. Фраза у меня короткая. Доступная бедным.

Может быть, поэтому у меня много читателей». Сжатое письмо, короткая фраза — вот, оказывается, в чем секрет небывалого успеха его литературы. Не мало ли для такого успеха?

Не мало. Если принять во внимание тот «воздух», который содержат эти короткие фразы.

Что же понимать под воздухом, который, как говорил Зощенко, он «ввел» в свою литературу?

Вопрос сложный, достойный особого исследования. Но применительно к нашему разговору ответ можно уложить в несколько строк.

«Воздух» — это громадная работа Зощенко над переводом просторечного говора в русло литературного языка.

Этот язык был собирательным; он вобрал в себя все самое характерное, самое яркое из простого языка масс и в отжатом, концентрированном виде вышел на страницы зощенковских рассказов. Тогда-то и стал он литературным языком — неповторимым сказом народного писателя Зощенко.

Но для начинающего читателя все это было до безнадежности сложно да и, по сути, не важно. Зощенко писал на понятном ему языке. Вот что было для него важно!

И вот что еще не менее важное, чем знание всех мелочей его жизни и его языка. Этот как с неба свалившийся на него писатель казался исключительно веселым, жизнерадостным, неунывающим человеком. Никакие превратности судьбы не в силах были сшибить его героя с раз и навсегда занятой им бодрой позиции.

Все ему нипочем. И то, что одна гражданочка при помощи пирожных перед всей театральной публикой его осрамила. И то, что «ввиду кризиса» пришлось ему с «молоденькой добродушной супругой», дитем и тещей в ванной комнате проживать. И то, что в компании психов довелось ему как-то раз ехать в одном купе — и опять ничего, выпутался.

Молодец этот самый Зощенко! Несмотря на такие вот нервные потрясения со стороны жизненных обстоятельств, описывает бодро — животики надорвешь.

Смех Зощенко, по-своему понятый начинающим читателем, скрашивал его трудную жизнь и вселял надежду, что все в конечном итоге обернется к лучшему.

Смеясь до упаду над зощенковскими рассказами, в которых все было «голая правда», этот читатель был глубоко убежден, что герой-рассказчик не кто иной, как собственной персоной писатель Зощенко. Его тянуло к этому веселому, неунывающему человеку. Потому-то он и гонялся за ним, часами выстаивал в подворотне его дома, трезвонил по телефону. Все хотел узнать-расспросить, как же тому удается сквозь все «неслыханные испытания» и «удары судьбы» пронести и легкость характера, и веселость, и простой взгляд на вещи.

Он шел к Зощенко за рецептом. Как больной к доктору.

Но «доктор» избегал принимать «больных». У него был совсем не легкий характер. Он был малообщительный и очень невеселый человек, со сложным отношением к жизни. И ничто на свете его так не удручало, как то, что люди смеются, читая его рассказы. Он считал, что не смеяться над ними надо, а плакать.

Зощенко был верным последователем гоголевского направления в русской литературе. Если внимательно вслушиваться в его смех, нетрудно уловить, что беззаботно-шутливые нотки являются только лишь фоном для нот боли и горечи.

За внешней непритязательностью того или иного рассказа, который на первый, поверхностный взгляд мог показаться и мелким по теме и пустяковым по мысли, за всеми его шуточками, остротами и курьезами, призванными, казалось бы, только повеселить «уважаемых граждан», у него всегда таилась взрывчатой силы остронасущная, живая проблема дня.

Этих проблем в поле зрения Зощенко всегда находилось великое множество и тех, которые только что заявили о своем рождении, и тех, которые уже обрели реальные контуры. И в разное время, но всегда точно ко времени, когда та или иная набравшая силу проблема уже не имела далее права оставаться неподнадзорной, Зощенко, максимально вооруженный знанием предмета, писал свой очередной рассказ. И попадал, как правило, в самую точку.

У него было особое чутье на малейшие колебания и перепады в общественной атмосфере. Он безошибочно верно улавливал жизненно главный вопрос, именно тот, что как раз сегодня вставал перед массой людей.

Читайте также:  Читать рассказ похороните меня за плинтусом

Так, в нужный момент появлялись его рассказы о жилищном кризисе, принявшем угрожающие размеры в середине двадцатых годов; о равнодушии лиц, в чьи прямые обязанности входила забота о благоустройстве людей; об административных перегибах, бюрократизме, волоките, взяточничестве и многом, многом другом, с чем приходилось сталкиваться людям в повседневном быту.

Со словом «быт» связано понятие «обыватель».

Есть устоявшееся мнение, что зощенковская сатира высмеивала и разоблачала обывателя. Что Зощенко выставил на публичное обозрение исключительный по своей отталкивающей выразительности его портрет, чтобы помочь революции точнее определить цель, по которой необходимо вести массированный огонь.

На первый взгляд это так. Но призадумаемся. Прежде всего кто такой этот самый обыватель?

Зощенко считал, что в чистом виде такой человеческой категории нет. Есть человек — носитель тех или иных обывательских. черт. Эти черты есть в каждом человеке. Только у одного их меньше, у другого — больше. «Я соединяю эти характерные, часто затушеванные-черты в одном герое, и тогда герой становится нам знакомым и где-то виденным», — писал Зощенко.

Он высмеивал обывательские черты в человеке, а не самого человека. Человек-обыватель в его представлении был фигурой мифической, несуществующей.

Будь то иначе, нам пришлось бы сказать, что обыватель и зощенковский «бедный» человек — одно и то же лицо. Ибо герои

большинства сатирических рассказов Зощенко — именно «бедные» люди. Но это противоречило бы всему, что мы знаем о Зощенко и его литературе.

Своими рассказами Зощенко как бы призывал не бороться с людьми — носителями обывательских черт, а помогать им от этих обывательских черт избавляться. И еще — насколько возможно — облегчить их заботы по устройству сносного быта, для чего строго спрашивать с тех, чье равнодушие, чванство и злоупотребление властью подрывают и без того еще не окрепшую веру людей в грядущую новую жизнь.

Вот по какому пути должна вестись борьба с обывательщиной.

Вот где надо искать истоки целенаправленности зощенковской сатиры.

Популярность Зощенко в читательских массах мы связали только с его рассказами. И это оправданно. Зощенко начинался с рассказа. Его рассказ сумел вырваться из круга постоянно читающей публики и пробил пути к людям, только что постигшим премудрости букваря. Именно здесь кроется первопричина пришедшей к Зощенко поистине всесоюзной известности. Но тот же читатель, который узнал и полюбил Зощенко как рассказчика, был недоволен, что писатель с годами все чаще и чаще печатает длинные повести, а за рассказы берется редко, да и не очень похожи эти рассказы на те, знаменитые, уже по первым фразам которых без ошибки можно было определить: Зощенко. Читатель хотел, чтобы Зощенко вернулся к тому, с чего начал. Но Зощенко уже вернуться не мог.

В расцвете славы он отошел от того, чем был ела вей. Но было бы нелепо его за это осуждать. Он искренне верил, что, изменив «курс литературного корабля», принесет еще большую пользу «в той борьбе, какую ведет наша страна за социализм».

Уже в двадцатые годы, словно предвидя будущее изменение курса и проверяя свои, так сказать, навигаторские возможности, Зощенко создал цикл «Сентиментальных повестей», в которых с грустной иронией поведал о людях так называемой средней интеллигентской прослойки, потерявших точку опоры на переломе эпох. И не только герои — сама форма этих повестей (стиль, язык, словарный состав) резко отличалась от всего, что наполняло художественную структуру рассказов. Прочитав одну из этих повестей («Страшная ночь»), М. Горький, с первых дней пристрастно следивший за ростом своего «крестника» (через его руки прошли практически все ранние произведения Зощенко), писал: «Если последний (Зощенко) остановится на избранном им языке рассказа, углубит его и расширит, наверное, можно сказать, что он создаст вещи оригинальнейшие». И еще: «Страшная ночь» заставляет ждать очень «больших» книг от Зощенко.

Горький не ошибся. За «Сентиментальными повестями» последовали такие большие книги» как «Письма к писателю», «Возвращенная молодость», «Голубая книга», «Перед восходом солнца» («Победа разума»). Да, Зощенко круто изменил курс своего «литературного корабля». Сатирическая направленность в его поздних вещах все чаще и все заметнее стала получать, как бы сказать, назидательную, морализаторскую «приправу», а отдельные произведения («Огни большого города», «Облака» и др.) звучали как нравственные проповеди. Он даже отважился на переделку своих старых — знаменитых — рассказов, заведомо зная, что если и не губит их окончательно, то уж, во всяком случае, снижает их художественную ценность. Он очень страдал, жалел принесшие ему славу рассказы. Но цель — он был убежден — должна была оправдать затраченные на ее достижение средства.

17 февраля 1939 года в Кремле М. И. Калинин вручил писателю Михаилу Зощенко орден Трудового Красного Знамени.

Современная Зощенко критика, даже самая дружелюбная, нередко объясняла невиданную популярность зощенковской литературы ее беспримерной развлекательностью, а славу самого Зощенко в широких массах людей расценивала как славу непревзойденного, но все же. скомороха, балагура и остряка, над проказами и досужими россказнями которого хоть и смеются до колик, однако самого смехотворца не уважают, относятся к нему с непочтительностью и презрением.

Но с высоты нашего времени облик Зощенко — писателя и человека — выглядит совершенно иначе. Зощенко оставил нам более тысячи рассказов и фельетонов, повести, пьесы, киносценарии, критические статьи и многое другое — всего около ста тридцати книг вышло при его жизни. Разбираясь в его наследии, думая над ним, мы, конечно же, вспомним Гоголя, Салтыкова Щедрина, Чехова и, еще раз подивившись тому, сколь стойки и неувядаемы традиции классической русской сатиры, где смех никогда не был смехом стороннего, где за внешне веселой формой всегда стояло идущее от сердечной боли гражданское содержание, мы неминуемо придем к мысли, что Зощенко из этого ряда, что он, как великие предшественники, беззаветно верил в будущее своего на рода, в его ум, трудолюбие и способность, пристрастно в себя заглянув, расстаться с тем, что мешает его историческому движению.

Он был истинный сын своей великой земли. И потому не гнушался самой черной на ней работы. Он был убежден в ее насущной необходимости и это свое убеждение мужественно пронес через всю жизнь.

Источник

Сочинения по рассказам Зощенко

Школьное сочинение по произведениям Михаила Зощенко

Биография Зощенко несет отпечаток напряженных поисков: одновременная причастность и к интеллигенции, и к тем, кто пытался реализовать себя на фронтах первой мировой и гражданской войн. Может быть, именно поэтому Зощенко вступил в 1918 году добровольцем в Красную армию, но вскоре покинул ее.

Несомненно, революционные иллюзии молодого Зощенко развеялись довольно быстро. Все более явными становились для него жестокость и бесчеловечность утвердившейся власти. Конечно, о многом нельзя было прямо написать даже в 20-е годы. И все-таки внимательный читатель без труда обнаружит уже в ранних рассказах Зощенко антитоталитарные тенденции.

Художник осуждает всеобщее доносительство (‘На живца’, 1923 г.), жесткий бюрократический контроль за каждым шагом человека (‘Закорючка’, 1928 г.), идеологическое оболванивание народа (‘Полетели’, 1932 г.). Писатель понимал, что система бдительно оберегает царственный покой социалистического чиновничества.

Рассказы Зощенко можно, пожалуй, назвать сатирической ‘энциклопедией номенклатурных нравов’. Новые чиновники являются носителями не только традиционных для своей среды пороков, но и характерных черт управленца нового времени хвастовства, очковтирательства (‘Жертва революции’, 1923 г., ‘Агитатор’, 1923 г. и др.). Интересно, что в роли начальников выступают полулюмпенизированные массы, дорвавшиеся до власти. Особое отвращение художника вызывали бесчисленные случаи самодурства нового ‘правящего класса’.

Зощенко понимал, что положение простого люда не только не улучшилось после революции, а наоборот, стало нестерпимым. Не об этом ли мы узнаем из рассказов ‘Баня’ (1924 г.), ‘Операция’ (1927 г.), ‘Кошка и люди’ (1928 г.)? Мир простых людей показан Зощенко с немалой долей сочувствия, хотя и этот мир является ‘отрицательным’. Нравы его далеки от совершенства. Люди погружены в вечную и мелкую суету и дрязги.

Тема искажения человеческой природы важнейшая в русской литературе ХIХ-ХХ веков. Она воспринята и Михаилом Зощенко. В творчестве писателя эта тема является объединяющей, сквозной, синтезирующей. Действительно, нравственные начала в равной степени искажены у представителей правящего класса и у городских и сельских низов. Тут уж приходит на ум грустная мысль, а что, если в самом деле удалось коммунистическим вождям империи сформировать ‘человека советского’? Характернейшая черта ‘нового человека’ лень, нежелание и неумение производительно работать. Удивительно ли, что пьянство, паразитизм, воровство стали типичными чертами социалистического образа жизни. Но даже и тогда, когда человек пытается работать добросовестно, труд не приносит ему радости, внутреннего удовлетворения. Персонаж рассказа ‘Чудный отдых’ (1926 г.) ‘сорок лет не отдыхал’. И вот отправился в отпуск, в дом отдыха. И сразу заскучал. Не привык человек к тому, что может быть и у него свободное время! Все дни просидел за домино ‘забивал козла’.

Читайте также:  О чем говорится сказка морозко

Стоит сказать, что именно эта неспособность радоваться жизни, разумно использовать свободное время яркая иллюстрация искаженности человеческой природы. Человек превращен в какой-то придаток машины, в винтик государственного механизма. При этом подлинная духовность утрачена, разрушены элементарные человеческие связи даже между близкими людьми (‘Родные люди’, 1926 г.).

Рассказы Михаила Зощенко меньше всего предназначены для того, чтобы ‘позабавить’ праздную публику. Постигая ‘отрицательные миры’ своего времени, художник шел от социально-конкретного к общечеловеческому и вечному. Отсюда неослабная, мучительная боль за человека, утратившего в результате преступного исторического эксперимента способность сострадать и любить. Это актуально и в наше время.

‘Сатирическое изображение жизни и политической системы в рассказах Зощенко’

О жизни Михаила Михайловича Зощенко известно, пожалуй, не так уж и много. Долгие годы творчество этого замечательного писателя находилось под негласным запретом.

Недавно мне в руки попался сборник сатирических произведений Михаила Зощенко ‘Собачий нюх’. Уже первый рассказ ‘На живца’ (1923 г.) вызывает не только смех, но и наталкивает на серьезные размышления о том, какой режим установился у нас после октябрьского переворота. А содержание ведь самое незамысловатое. В прицепном вагоне трамвая сидит ‘гражданка в теплом платке’. Рядом с ней лежит пакет. Рассказчик, хорошо знакомый с нравами улицы, советует: ‘Мамаша! Гляди, пакет унесут. Убери на колени’. А гражданка только сердито смотрит на доброжелателя, палец к губам прикладывает и, наконец, не выдержав, обрушивается на спутника: ‘Сбил ты меня с плану, черт такой… А может, я нарочно пакет этот отложила… Может, я вора хочу на этот пакет поймать…’. Вдумаемся в смысл сказанного. Старуха не просто уверена, что вокруг кишмя кишат воры и жулики, но хочет, чтоб все воровали, чтоб можно было поймать человека и сдать ‘куда следует’. Тут уже азарт доносительства. А уж какая радость, когда удается кого-нибудь ‘заловить’! ‘Давеча дамочка вкапалась… Молоденькая такая, хорошенькая из себя. Гляжу я вертится эта дамочка. После цоп пакет и идет… А-а-а, говорю, вкапалась, подлюга…’.

Общество охвачено доносительством, жаждой ловить и разоблачать. Уже в этом раннем рассказе рождается трагическое предчувствие всеобщей вражды и тотального страха 30-х годов. Не такие ли ‘гражданки в теплых платках’ помогали упрятать в ГУЛАГ сотни тысяч невинных людей?!

Владимир Ленин в те годы любил повторять в своих трудах, что социализм это ‘учет и контроль’. Да, новое государство готово контролировать все, кроме человеческой жизни. Вот эти-то гримасы тотальной системы и изобразил Зощенко. Например, в рассказе ‘Ночное происшествие’ (1940 г.). Идет рассказчик по ночной улице и вдруг слышит стон. Глядит магазин. ‘И между двух дверей этого магазина сидит на венском стуле престарелый мужчина. Он, видать, сторож. Караулит магазин’. Бедолага просит у прохожего воды. Из разговора выясняется, что всегда так и сидит старичок между двух закрытых дверей. ‘Меня всегда закрывают. Пугаются, что отойду от магазина и где-нибудь прикорну, а вор тем временем магазин обчистит’. Но и внутрь не пускают. Невольно поражает такое пренебрежительное отношение к человеку.

Подспудно, неявно, в форме непритязательного сказа в произведениях М. Зощенко присутствовала мысль о великой лжи, опутавшей великую страну. Лжи о раскрепощении, освобождении человека при социализме. Какая свобода между двух закрытых дверей?!

Многие произведения Зощенко достаточно смело рисуют идеологическую всеядность, насаждавшуюся в стране. В рассказе ‘Полетели’ (1932 г.) девятая объединенная артель кустарей два года с энтузиазмом собирает деньги на… аэроплан. Все кустари восхищались новой идеей. За два года собран изрядный капитал семнадцать рублей с небольшими копейками. И в один ненастный осенний вечер казначей артели Иван Бобриков проиграл в карты имеющиеся деньги. Что делать? ‘Председатель артели говорит несколько удивленным тоном:

А на что нам, братцы, собственный аэроплан? В сущности, на какой шут он нам сдался? И куда на нем лететь? Да, лететь-то, действительно, как будто и некуда, согласились в артели’. Обратим внимание на эту вечную покорность артельщиков. Куда поведут туда и идут. А ведь так оно и было в нашей стране.

Таким образом, сатира Михаила Зощенко при всей своей незамысловатости сюжетов пролагала пути к правдивому постижению тоталитарной системы и порожденных ею уродливых деформаций человеческой личности. И нас не может не восхищать мужество художника, дерзнувшего сказать горькую правду о своей стране.

‘Юмор и сатира Зощенко’ (сочинение по рассказам М. Зощенко 20-30-х гг. XX в.)

Один из современников Михаила Зощенко утверждал, что этот талантливый ‘мастер смеха’ сам почти никогда не смеялся. Действительно, каждый, кто хотя бы немного знает трагические обстоятельства жизни писателя в советское время, вряд ли удивится такому необычному штриху биографии художника.

Травля политическая и литературная таков удел человека одаренного и правдивого. А между тем в нашей стране долгие годы пытались представить Зощенко кем угодно, но только не сатириком.

В конце 30-х годов появляются многочисленные произведения с масштабным сатирическим диапазоном. Красноречиво название рассказа ‘История болезни’ (1936 г.). Герой его попадает в больницу с брюшным тифом, и первое, что бросается пациенту в глаза, большой плакат на стене: ‘Выдача трупов от 3 до 4’. ‘Не знаю, как другие больные, но я прямо закачался на ногах, когда прочел это воззвание’.

Впрочем, и другие ‘прелести’ больничного режима не внушают рассказчику особого оптимизма. Чего стоят, например, ‘обмывочный пункт’ или рубаха с арестантским клеймом на груди?! Чего стоит небольшая палата, ‘где лежало около тридцати разного сорта больных’?! Только чудом удается горемыке-рассказчику поправиться, хотя все было сделано для того, чтобы выдать его тело от 3 до 4 в том виде, в каком указано на плакате.

Вот такая советская ‘Палата номер 6’! Поистине, ‘история болезни’! Но не одного человека или нескольких людей всего нашего общества, отторгнувшего после 1917 года гуманизм, милосердие, человечность.

Резко отрицательное отношение писателя-сатирика вызывали такие характерные явления социалистической действительности, как доносительство (‘На живца’, 1923 г.), тотальный контроль государства за всеми сторонами жизни человека (‘Об уважении к людям’, 1936 г.).

Зощенко почти документально зафиксировал зарождение нового правящего класса советского чиновничества. Отвратительная спесивость отличает ‘героя’ рассказа ‘Пациентка’ (1924 г.) Дмитрия Наумыча, стыдящегося собственной ‘необразованной’ жены. Между тем речь персонажа саморазоблачительна. ‘Темная, говорит, ты у меня, Анисья Васильевна. Про что, говорит, я с тобой теперь разговаривать буду? Я, говорит, человек просвещенный и депутат советский. Я, говорит, может, четыре правила арифметики знаю. Дробь, говорит, умею…’. И это изрекает человек, наделенный властью!.

Заметим, что язык чиновничества метко назван Зощенко ‘обезьяньим’ В рассказе ‘Обезьянин язык’ высмеяна страсть иных номенклатурщиков к непонятным для них словам и сочетаниям типа ‘пленарное заседание’, ‘кворум’, ‘дискуссия’. Думаю, что и нынешнее ‘судьбоносное’ время удивительно обогатило чиновничий язык ‘консенсус’ один чего только стоит…

Гневно бичует Михаил Зощенко фразерство, хвастовство, очковтирательство. Разоблачению этих пороков посвящены рассказы ‘Аристократка’ (1923 г.), ‘Любовь’ (1924 г.), ‘Больные’ (1930 г.) и многие другие.

Чиновники-бездельники, чиновники-волокитчики вот обычные персонажи сатирических рассказов Зощенко. Жители станции Рыбацкий Поселок написали жалобу в газету о плохом состоянии дорог (‘Игра природы’, 1924 г.). Заметку напечатали. А дальше? Послушайте: ‘Пока заметку эту читали, да пока в правлении обсуждали, да пока комиссию снаряжали прошло четырнадцать лет’. Конечно, за такой долгий срок дороги успели просохнуть, и в газете пришлось напечатать опровержение. ‘А в правлении и сейчас думают, что наш знакомый наврал’. Вот такой финал. Чиновникам нет никакого дела до вопиющей необустроенности и нищеты миллионов сограждан.

Зощенко сумел в своем творчестве создать своеобразный ‘сатирический антимир’; мир, кишащий доносчиками, взяточниками, льстецами, самодурами. И праведный гнев художника нельзя путать с непритязательным салонным юмором, с желанием посмешить смеха ради, развлечь. Поэтому так и возненавидели Зощенко защитники тоталитарно-бюрократической системы. И в наши дни сатира Михаила Зощенко не утратила своей актуальности.

Источник

Поделиться с друзьями
Детский развивающий портал