Автор сборника народные русские сказки

Народные русские сказки

1873 (2-е издание,
в 4 томах)

Народные русские сказки, собранные А. Н. Афанасьевым (A) — самый известный и полный сборник русских народных сказок. Первоначально издан в 1855—1863 гг., вторая переработанная редакция была опубликована в 1873 году (посмертно).

Содержание

Издания и содержание сборника

А. Н. Афанасьевым в 1855—1863 гг. в восьми выпусках публикуется сборник «Народные русские сказки». В первом издании, отсутствовало распределение сказок по тематическим группам [1]

Вскоре после первого издания «Народных русских сказок», Афанасьев планировал отпечатать облегчённый иллюстрированный сборник «Русские детские сказки» для семейного чтения. В него вошла 61 история: 29 сказок о животных, 16 волшебных и 16 бытовых сказок из основного собрания. Однако цензура ставила всяческие препоны этому начинанию и сборник увидел свет лишь в 1870 году. Глава цензурного комитета и член совета министерства внутренних дел П. А. Вакар, в представлении в ведомство печати поставил на вид, что следует уведомить все ведомства, имеющие учебные заведения, о том, что содержание 24 сказок детского сборника является неприемлемым и вредным: «Чего только не изображается в них, не говоря уже о главной основной идее почти всех этих сказок, то есть торжества хитрости, направленной к достижению какой-либо своекорыстной цели, в некоторых проводятся олицетворенные возмутительные идеи, как, например, в сказке «Правда и кривда», в которой доказывается, что «правдою на свете мудренно жить, какая нынче правда! За правду в Сибирь угодишь…»

Значение книги

О воспитательном значении собранных народных сказок (даже основного сборника), писал Афанасьеву в 1856—1858 гг. Н. А. Елагин (брат П. В. Киреевского): «дети слушают их охотнее всех нравственных рассказов и повестей».

В своём сборнике Афанасьев систематизировал объёмный материал русских сказочных сюжетов первой половины XIX века, снабдив их обширным научным комментарием. Система, принятая Афанасьевым, является первой попыткой классификации сказок вообще.

Источник

Онлайн чтение книги Народные русские сказки
Предисловие А. Н. Афанасьева ко 2-ому изданию 1873 г

Цель настоящего издания объяснить сходство сказок и легенд у различных народов, указать на ученое и поэтическое их значение и представить образцы русских народных сказок.

Мы не раз уже говорили о доисторическом сродстве преданий и поверий у всех народов индоевропейского племени. Такое сродство условливалось:

во-первых, одинаковостью первоначальных впечатлений, возбужденных в человеке видимою природою, обожание которой легло в основу его нравственных и религиозных убеждений, в эпоху младенчества народов; во-вторых, единством древнейшего происхождения ныне столько разъединенных народов. Разделяясь от единого корня на отдельные ветви, они вынесли из прошлой своей жизни множество одинаковых преданий, и доказательства своего изначального родства затаили в звуках родного слова. Доказано, что тою же творческою силою, какою создавался язык, создавались и народные верования и верная их представительница — народная поэзия; образование слова и мифа шло одновременно, и взаимное воздействие языка на создание мифических представлений и мифа, на рождение слова не подлежит сомнению. Теперь, если мы припомним, что народные сказки древнейшей первичной формации сохранили в себе много указаний и намеков на седую старину доисторического периода, что они суть обломки древнейшего поэтического слова — эпоса, который был для народа хранилищем его верований и подвигов, — для нас будет понятно и то удивительное с первого взгляда сходство, какое замечается между сказками различных народов, живущих на столь отдаленных одна от другой местностях и столь разною историческою жизнию. Особенно такое сходство замечается между сказками народов, состоящих в наиболее близком племенном родстве, например между сказками славянскими, литовскими и немецкими. Читатели убедятся в этих высказанных нами мнениях из подробного сличения народных сказок, на котором мы, с надеждою пояснить многие старинные предания, основываем примечания к нашему изданию.

Позднее сказка, верная народной жизни, отразила в своих богатырских повестях черты из эпохи великой борьбы христианских идей с языческими; многие из древних преданий были подновлены, согласно с вновь возникшими взглядами и убеждениями, и некоторые эпические сказания получили легендарную обстановку, хотя, впрочем, из-за этих подновлений до сих пор еще сквозит дохристианская старина. Сильномогучие богатыри, победители сказочных великанов и многоглавых змиев в «былинах» уже сражаются против какого-то Идолища и неверных народов; на своих крепких плечах они выносят беспрестанные и беспощадные битвы с погаными азиатскими кочевниками и отстаивают независимость и государственные основы родной земли, тогда как великаны и змии выставляются защитниками басурманства. Еще позднее — и народная сказка, свидетельствуя нам о некоторых чертах древнего новгородского быта (см. «Русск. нар. сказки» Сахарова), вводит читателя в мир действительных событий и чрез то сближает его с чисто историческим эпосом Слова о полку, малороссийских дум и народных песен о Грозном, Петре Великом и других знаменитых деятелях.

Составляя вместе с «былинами» отрывки старинного эпоса, сказки уже по тому самому запечатлены прочным художественным достоинством.

В доисторическую эпоху своего развития народ необходимо является поэтом. Обоготворяя природу, он видит в ней живое существо, отзывающееся на всякую радость и горе. Погруженный в созерцание ее торжественных явлений и таинственных сил, народ все свои убеждения, верования и наблюдения воплощает в живые поэтические образы и высказывает в одной неумолкаемой поэме, отличающейся ровным и спокойным взглядом на весь мир.

Народные русские сказки проникнуты всеми особенностями эпической поэзии: тот же светлый и спокойный тон; то же неподражаемое искусство — живописать всякий предмет и всякое явление по впечатлению, ими производимому на душу человека; та же обрядность, высказывающаяся в повторении обычных эпитетов, выражений и целых описаний и сцен. Раз сказанное метко и обрисованное удачно и наглядно уже не переделывается, а как будто застывает в этой форме и постоянно повторяется там, где это признано будет необходимым по ходу сказочного действия. Оттого, несмотря на неподдельную красоту языка, народные сказки поражают однообразностью, тем более что и темы рассказов, и действующие лица, и чудесное — в бо’льшей части подобных произведений повторяются с небольшими отступлениями. Народ не выдумывал, он рассказывал только о том, чему верил, и потому даже в сказаниях своих о чудесном — с верным художественным тактом остановился на повторениях, а не отважился дать своей фантазии произвол, легко переходящий должные границы и увлекающий в область странных, чудовищных представлений.

Читайте также:  История создания сказки двенадцать месяцев

При всем однообразии, замечаемом в народных сказаниях, в них столько истинной поэзии и столько трогательных сцен! С какой поэтической простотой, например, передана в сказке встреча Федора Тугарина с Анастасией Прекрасною.

Поехал Федор странствовать. Едет, едет и на пути видит: лежат три рати-силы побитые. «Кто здесь живой, — окликает странствующий герой, — скажи: кто побил эти рати?» В ответ ему слышится голос: «Подай воды напиться». Подает Тугарин воды раненому и узнает от него, что победила все три рати Анастасия Прекрасная, а сама отдыхает теперь в шатре. Приехал Тугарин к шатру Анастасии Прекрасной, привязал своего коня, вошел в палатку, лег сбоку девицы и заснул. Анастасия Прекрасная проснулась прежде; разбудила незваного гостя и сказала: «А что — станем биться или мириться?» Отвечал ей Тугарин: «Коли наши кони станут биться, тогда и мы попробуем силы!» — и спустили они своих коней. Кони обнюхались, стали лизать друг друга и пошли дружно пастись вместе. Тогда Анастасия Прекрасная сказала Федору Тугарину: «Будь ты мне мужем, я тебе — женою!»

Как ото всех народных произведений, от сказок веет поэтическою чистотою и искренностию; с детскою наивностию и простотою, подчас грубою, они соединяют честную откровенность и свои повествования передают без всякой затаенной иронии и ложной чувствительности. Мы говорим о сказках древнейшего образования. В позднейшем своем развитии и сказка подчиняется новым требованиям, какие бывают порождены ходом дальнейшей жизни, является послушным орудием народного юмора и сатиры и утрачивает первоначальное простодушие (см. сказки о Ерше Ершовиче, сыне Щетинникове, о Шемякином суде и др.). Но всегда сказка, как создание целого народа, не терпит ни малейшего намеренного уклонения от добра и правды; она требует наказания всякой неправды и представляет добро торжествующим над злобою. Напечатанная нами сказка о правде и кривде задает практический вопрос: как лучше жить — правдою или кривдою? Здесь выведены два лица, из которых каждый держится противоположного мнения: правдивый и криводушный. Правдивый — терпелив, любит труд, без ропота подвергается несчастию, которое обрушилось на него по злобе криводушного, а впоследствии, когда выпадают на его долю и почести и богатство, он забывает обиду, какую причинил ему криводушный, вспоминает, что некогда они были товарищами, и готов помочь ему. Но чувство нравственное требует для своего успокоения полного торжества правды — и криводушный погибает жертвою собственных расчетов. На таком нравственном начале создалась бо’льшая часть сказочных интриг.

Несчастие, бедность, сиротство постоянно возбуждают народное участие. Целый ряд сказок преследует нелюбовь и ненависть мачехи к падчерицам и пасынкам и излишнюю, зловредную привязанность ее к своим собственным детям. Этот тип мачехи, обрисованный народными сказками, составляет одно из самых характерных указаний на особенности патриархального быта и вполне оправдывается и древним значением сиротства, и свадебными песнями о судьбе молодой среди чужой для нее семьи. Мачеха, по народным сказкам, завидует и красоте, и дарованиям, и успехам своих пасынков и падчериц, особенно если сравнение с этими последними ее собственных детей, безобразных и ленивых, заставляет ее внутренне сознаваться в том, чему так неохотно верит материнское сердце. Мачеха начинает преследовать бедных сирот, задает им трудные, невыполнимые работы, сердится, когда они удачно выполняют ее приказания, и всячески старается извести их, чтобы не иметь перед глазами постоянного и живого укора. Но несчастия только воспитывают в сиротах трудолюбие, терпение и глубокое чувство любви ко всем страждущим и сострадания ко всякому чужому горю. Это чувство любви и сострадания, так возвышающее нравственную сторону человека, не ограничивается тесными пределами людского мира, а обнимает собою всю разнообразную природу. Оно одинаково сказывается при виде раненой птицы, голодного зверя, выброшенной на берег морскою волною рыбы и больного дерева. Во всем этом много трогательного. Нравственная сила спасает сироту от всех козней; напротив, зависть и злоба мачехи подвергают ее наказанию, которое часто испытывает она на родных своих детях, испорченных ее слепою любовью и потому гордых, жестокосердных и мстительных.

Таково в немногих словах значение народной сказки. Нет сомнения, что в ней найдется многое, что не может удовлетворить нашим образованным требованиям и взглядам на природу, жизнь и поэзию; но если в зрелых летах мы любим останавливать свой взор на детских играх и забавах и если при этом невольно пробуждаются в нас те чистейшие побуждения, какие давно были подавлены под бременем вседневных забот, то не с той ли теплою любовью и не с теми ль освежающими душу чувствами может образованный человек останавливать свое внимание на этой поэтической чистоте и детском простодушии народных произведений?

Читайте также:  Ворона и лисица басня гоблин

Источник

Народные русские сказки — Сост.: Афанасьев А.Н.

Лисичка-сестричка и волк

Жил себе дед да баба. Дед гово­рит бабе: «Ты, баба, пеки пироги, а я поеду за рыбой». Нало­вил рыбы и везет домой целый воз. Вот едет он и видит: лисичка свер­ну­лась кала­чи­ком и лежит на дороге. Дед слез с воза, подо­шел к лисичке, а она не ворох­нется, лежит себе как мерт­вая. «Вот будет пода­рок жене», – ска­зал дед, взял лисичку и поло­жил на воз, а сам пошел впе­реди. А лисичка улу­чила время и стала выбра­сы­вать поле­гоньку из воза все по рыбке да по рыбке, все по рыбке да по рыбке. Повы­бро­сала всю рыбу, и сама ушла.

«Ну, ста­руха, – гово­рит дед, – какой ворот­ник при­вез я тебе на шубу». – «Где?» – «Там, на возу, – и рыба и ворот­ник». Подо­шла баба к возу: ни ворот­ника, ни рыбы, и начала ругать мужа: «Ах ты, ста­рый хрен! Такой-сякой! Ты еще взду­мал обма­ны­вать!» Тут дед смек­нул, что лисичка-то была не мерт­вая; пого­ре­вал, пого­ре­вал, да делать-то нечего.

А лисичка собрала всю раз­бро­сан­ную по дороге рыбу в кучку, села и ест себе. Навстречу ей идет волк: «Здрав­ствуй, кумушка!» – «Здрав­ствуй, кума­нек!» – «Дай мне рыбки!» – «Налови сам, да и ешь». – «Я не умею». – «Эка, ведь я же нало­вила; ты, кума­нек, сту­пай на реку, опу­сти хвост в про­рубь – рыба сама на хвост нацеп­ля­ется, да смотри, сиди подольше, а то не наловишь».

Волк пошел на реку, опу­стил хвост в про­рубь; дело-то было зимою. Уж он сидел, сидел, целую ночь про­си­дел, хвост его и при­мо­ро­зило; попро­бо­вал было при­под­няться: не тут-то было. «Эка, сколько рыбы при­ва­лило, и не выта­щишь!» – думает он. Смот­рит, а бабы идут за водой и кри­чат, завидя серого: «Волк, волк! Бейте его! Бейте его!» При­бе­жали и начали коло­тить волка – кто коро­мыс­лом, кто вед­ром, чем кто попало. Волк пры­гал-пры­гал, ото­рвал себе хвост и пустился без оглядки бежать. «Хорошо же, – думает, – уж я тебе отплачу, кумушка!»

А лисичка-сест­ричка, поку­шамши рыбки, захо­тела попро­бо­вать, не удастся ли еще что-нибудь стя­нуть; забра­лась в одну избу, где бабы пекли блины, да попала голо­вой в кадку с тестом, выма­за­лась и бежит. А волк ей навстречу: «Так-то учишь ты? Меня всего иско­ло­тили!» – «Эх, кума­нек, – гово­рит лисичка-сест­ричка, – у тебя хоть кровь высту­пила, а у меня мозг, меня боль­ней тво­его при­били; я насилу пле­тусь». – «И то правда, – гово­рит волк, – где тебе, кумушка, уж идти; садись на меня, я тебя довезу». Лисичка села ему на спину, он ее и понес. Вот лисичка-сест­ричка сидит, да поти­хоньку и гово­рит: «Битый неби­того везет, битый неби­того везет». – «Что ты, кумушка, гово­ришь?» – «Я, кума­нек, говорю: битый битого везет». – «Так, кумушка, так!»

«Давай, кума­нек, построим себе хатки». – «Давай, кумушка!» – «Я себе построю лубя­ную, а ты себе ледя­ную». При­ня­лись за работу, сде­лали себе хатки: лисичке – лубя­ную, а волку – ледя­ную, и живут в них. При­шла весна, вол­чья хатка и рас­та­яла. «А, кумушка! – гово­рит волк. – Ты меня опять обма­нула, надо тебя за это съесть». – «Пой­дем, кума­нек, еще поко­на­емся, кому-то кого доста­нется есть». Вот лисичка-сест­ричка при­вела его в лес к глу­бо­кой яме и гово­рит: «Пры­гай! Если ты пере­прыг­нешь через яму – тебе меня есть, а не пере­прыг­нешь – мне тебя есть». Волк прыг­нул и попал в яму. «Ну, – гово­рит лисичка, – сиди же тут!» – и сама ушла.

Идет она, несет ска­лочку в лап­ках и про­сится к мужичку в избу: «Пусти лисичку-сест­ричку пере­но­че­вать». – «У нас и без тебя тесно». – «Я не потесню вас; сама ляжу на лавочку, хво­стик под лавочку, ска­лочку под печку». Ее пустили. Она легла сама на лавочку, хво­стик под лавочку, ска­лочку под печку. Рано поутру лисичка встала, сожгла свою ска­лочку, а после спра­ши­вает: «Где же моя ска­лочка? Я за нее и гусочку не возьму!» Мужик – делать нечего – отдал ей за ска­лочку гусочку; взяла лисичка гусочку, идет и поет:

Ишла лисичка-сест­ричка по дорожке,
Несла ска­лочку;
За ска­лочку – гусочку!

Стук, стук, стук! – сту­чится она в избу к дру­гому мужику. «Кто там?» – «Я – лисичка-сест­ричка, пустите пере­но­че­вать». – «У нас и без тебя тесно». – «Я не потесню вас; сама ляжу на лавочку, хво­стик под лавочку, гусочку под печку». Ее пустили. Она легла сама на лавочку, хво­стик под лавочку, гусочку под печку. Рано утром она вско­чила, схва­тила гусочку, ощи­пала ее, съела и гово­рит: «Где же моя гусочка? Я за нее индю­шечку не возьму!» Мужик – делать нечего – отдал ей за гусочку индю­шечку; взяла лисичка индю­шечку, идет и поет:

Ишла лисичка-сест­ричка по дорожке.
Несла ска­лочку;
За ска­лочку – гусочку,
За гусочку – индюшечку!

Стук, стук, стук! – сту­чится она в избу к тре­тьему мужику. «Кто там?» – «Я – лисичка-сест­ричка, пустите пере­но­че­вать». – «У нас и без тебя тесно». – «Я не потесню вас; сама ляжу на лавочку, хво­стик под лавочку, индю­шечку под печку». Ее пустили. Вот она легла на лавочку, хво­стик под лавочку, индю­шечку под печку. Рано утром лисичка вско­чила, схва­тила индю­шечку, ощи­пала ее, съела и гово­рит: «Где же моя индю­шечка? Я за нее не возьму и неве­сточку!» Мужик – делать нечего – отдал ей за индю­шечку неве­сточку; лисичка поса­дила ее в мешок, идет и поет:

Читайте также:  Инсценировка сказки загорелся кошкин дом

Ишла лисичка-сест­ричка по дорожке,
Несла ска­лочку;
За ска­лочку – гусочку,
За гусочку – индюшечку,
За индю­шечку – невесточку!

Стук, стук, стук! – сту­чится она в избу к чет­вер­тому мужику. «Кто там?» – «Я – лисичка-сест­ричка, пустите пере­но­че­вать». – «У нас и без тебя тесно». – «Я не потесню вас; сама ляжу на лавочку, хво­стик под лавочку, а мешок под печку». Ее пустили. Она легла на лавочку, хво­стик под лавочку, а мешок под печку. Мужик поти­хоньку выпу­стил из мешка неве­сточку, а впи­хал туда собаку. Вот поутру лисичка-сест­ричка собра­лась в дорогу, взяла мешок, идет и гово­рит: «Неве­сточка, пой песни!», а собака как зары­чит. Лисичка испу­га­лась, как шварк­нет мешок с соба­кою да бежать.

Вот бежит лисичка и видит: на воро­тах сидит пету­шок. Она ему и гово­рит: «Пету­шок, пету­шок! Слезь сюда, я тебя испо­ве­даю: у тебя семь­де­сят жен, ты завсе­гда гре­шон». Петух слез; она хвать его и скушала.

Ехал лесом мужи­чок со снет­ками. Лисица накрала сне­точ­ков мужика, склала в кув­шин­чик, да и села под стог пообе­дать. Бежит голод­ный волк. «Кума, кума, что ты ешь?» – гово­рит он, уви­дав лису. «Сне­точки», – отве­чает она. «Дай-ка мне!» – «Сам налови». – «Да я не умею», – гово­рит волк. «А вот кув­шин, надень на хвост, да и пусти в про­рубь». Послу­шался волк, а лисица гово­рит про себя: «Ясни, ясни на небе звезды! Мерзни, вол­чий хвост!»

Сама побе­жала в деревню, попа­лась в одной избе в квашню голо­вой и под­няла тре­вогу. Бежит лисица из деревни прямо на волка, а за лиси­цей народ. Волк от страху ну рваться, а хвост-от при­мерз; насилу полх­во­ста ото­рвал. Наго­няет волк лисицу в лесу, а та при­ки­ну­лась хво­рой. «Ах, кум! – гово­рит. – Всю голо­вушку избили, мочи нет идти». – «Так садись, кума, на меня», – гово­рит волк. Вот и едет лисица на волке, сама попе­вает: «Битый неби­того везет!» – «Что ты, кума, гово­ришь?» – спра­ши­вает волк. «Брежу, кума­нек!» – отве­чает лисица, а сама, воровка, допе­вает: «У битого гузка болит!»

Вот те сказка, а мне кринка масла.

Вот в одной деревне на задво­рье сто­яли зимой стога сена, и на один из них взо­бра­лась лисица; она про­мыс­лила где-то рыбки и кушала себе. Тут же слу­чи­лось про­хо­дить ночью волку. Он уви­дал лису и ска­зал ей: «Здо­рово, кумушка!» – «Здрав­ствуй, кума­нек», – отве­чала она. «Что ты ешь?» – «Рыбку». – «Да где ты взяла?» – «Нало­вила в пруде». – «Каким бы то спо­со­бом?» – «Коли хочешь, научу». – «Спа­сибо скажу». – «Ну, пойдем».

И повела кума к про­руби: «Вот садись и хвост опу­сти в воду, а рыбка и вспол­зет на него греться». Кум сел и хвост опу­стил в про­рубь, а кума вор­чит: «Ясни, ясни на небе! Мерзни, мерзни, вол­чий хвост!» – «Да что ты, кума, гово­ришь?» – «И, батько, скли­каю рыбку-то тебе». – «Ну, спасибо!»

Когда лиса уви­дела, что про­рубь замерзла, она ска­зала: «Побегу в деревню за медом». Побе­жала, и след ее про­стыл. А обма­ну­того волка с при­мерз­лым хво­стом уви­дали на пруде мужики и убили его. Я там был, мед пил, по усам текло, да в рот не кануло.

За лапо­ток – курочку,
за курочку – гусочку

Шла лиса по дорожке и нашла лапо­ток, при­шла к мужику и про­сится: «Хозяин, пусти меня ноче­вать». Он гово­рит: «Некуда, лисонька! Тесно!» – «Да много ли нужно мне места! Я сама на лавку, а хвост под лавку». Пустили ее ноче­вать; она и гово­рит: «Поло­жите мой лапо­ток к вашим куроч­кам». Поло­жили, а лисонька ночью встала и забро­сила свой лапоть. Поутру встают, она и спра­ши­вает свой лапоть, а хозя­ева гово­рят: «Лисонька, ведь он про­пал!» – «Ну, отдайте мне за него курочку».

Взяла курочку, при­хо­дит в дру­гой дом и про­сит, чтоб ее курочку поса­дили к хозяй­ским гусь­кам. Ночью лиса при­пря­тала курочку и полу­чила за нее утром гуська. При­хо­дит в новый дом, про­сится ноче­вать и гово­рит, чтоб ее гуська поса­дили к бараш­кам; опять схит­рила, взяла за гуська барашка и пошла еще в один дом. Оста­лась ноче­вать и про­сит поса­дить ее барашка к хозяй­ским быч­кам. Ночью лисонька украла и барашка, а поутру тре­бует, чтобы за него отдали ей бычка.

Всех – и курочку, и гуська, и барашка, и бычка – она пере­ду­шила, мясо при­пря­тала, а шкуру бычка набила соло­мой и поста­вила на дороге. Идет мед­ведь с вол­ком, а лиса гово­рит: «Подите, украдьте сани да поедемте кататься». Вот они украли и сани и хомут, впрягли бычка, сели все в сани; лиса стала пра­вить и кри­чит: «Шню, шню, бычок, соло­мен­ный бочок! Сани чужие, хомут не свой, пого­няй – не стой!» Бычок ней­дет. Она выпрыг­нула из саней и закри­чала: «Оста­вай­тесь, дураки!», а сама ушла. Мед­ведь с вол­ком обра­до­ва­лись добыче и ну рвать бычка; рвали-рвали, видят, что одна шкура да солома, пока­чали голо­вами и разо­шлись по домам.

Источник

Поделиться с друзьями
Детский развивающий портал